— А вот так. И судя по мнению наших друзей, он скоро двинется на север наводить порядок. Да не один. Хочешь с ним встретиться? Или ты думаешь, что король Швеции не кинет нас тут подыхать в случае чего?

— Есть подозрения?

— Наш общий друг намекнул, что Густаву скоро станет не до нас. Что да как — не ведаю. Но сам понимаешь, весточка дурная. Даже если Андреас сам сюда не придет, то Царь сможет нас тут зажать и сморить голодом.

— Ты явно не выспался, дружище.

— Серьезно?

— Приступать к осаде пусть и не очень большой, но все же крепости с таким настроем — дурная мысль. Давай я займусь лагерем, а ты пойдешь в шатер и хорошенько отдохнешь. Ребятам не нужно видеть твоего кислого лица.

— Может и так, — нехотя кивнул командующий шведской армии, — но ты все же подумай о том, как нам поступить. В случае, если Андреас, все-таки явится пред наши очи.

— У нас есть лодки и малые корабли, на которых мы сюда пришли.

— Всех они не вместят, после прибытия подкрепления. Да и посмотри на эту реку. Если мы пройдем дальше, к Новгороду, то уйти так просто отсюда не получится. Здесь масса мест для засад. Да и местные, которых мы пощипали по твоему совету, очень злы. Не удивлюсь, если они постараются нас встретить на отходе…

***

Смоленская дорога.

Иван Шереметьев чувствовал себя побитой собакой.

Царь всю осень, зиму и часть весны готовил этот поход. И вот те раз — такая боль.

Выступив еще по замерзшей земле Царь пытался упредить ляхов да литвинов. И осадить Смоленск до распутицы. Прямо в канун ее. Надеясь на то, что в самом городе войск не так много. Артиллерия же Государева серьезна и может серьезно потрепать стены. А Сигизмунд, скованный распутицей, окажется неспособен быстро собрать войско.

Но видно завелся изменник…

Видно кто-то о намерении том сообщил супостату…

Потому что маршевая колонна государева войска встретила на дороге недалеко от Смоленска швейцарскую баталию. Ту самую, что Сигизмунд II Август держал в найме. Она построилась так, чтобы по ширине как раз всю дорогу и занимала. И шла вперед, ощетинившись алебардами да пиками и укрывшись щитами да доброй броней.

Месте выбрано оказалось удачно.

Изгиб.

Холм.

Слева лес. Справа лес. Да с подтаявшим грунтом.

Сюрприз получался «замечательный».

Передовой полк ее заприметил, да было поздно.

Колонна шла нахрапом, стремясь смять и раздавить войско Государя Иоанна Васильевича. Легкая конница ничего не могла противопоставить этой кованной силе. Артиллерию не развернуть — на марше. Стрельцы же в этой давке не могли никак организоваться.

О да…

Давка вышла невероятная!

Помещики передового полка ринулись обратно и смешали с основной колонной. Породив толчею. В которую, твердо чеканя шаг, влетела колонна швейцарцев и начала рубить да колоть. Всех подряд. Не глядя.

И вот теперь — разгромленное и полностью деморализованное войско брело к Москве. По распутице. А Царь, получивший в той битве ранение, был сер и мрачен.

Иван Шереметьев же смотрел на Иоанна Васильевича и хмурился. Он отчетливо помнил слова Андрея о проклятье. Это ведь надо? Подловили. И в общем-то небольшой отряд неприятеля сумел такого шороху навести.

А ведь у Царя имелось почти четыре тысячи стрельцов при пищалях. В том числе и старых, не только новобранцев. Одних их вполне хватило бы, чтобы добрым огнем эту колонну остановить. Да еще наряд сильный. Если бы тот развернулся — в лепешку бы размазал этих пешцев…

Иоанн Васильевич, видимо, думал о том же.

Вернувшаяся делегация все ему доложила. Чем вызвала очень странную реакцию.