— И не подглядывай, ты мне мешаешь! — потребовал Снорри, заметив косой взгляд ловца в зарешеченном оконце. Отвернувшись, он распустил брючный ремень. Брюки лопнули с треском, освобождая затекшие суставы. Рахмани почувствовал, как спина немеет от тысяч невидимых колючек. Так происходило всегда вблизи чужого колдовства. Снорри слишком быстро возвращался в родное тело.

— Я не собирался за тобой подглядывать! — рассердился Рахмани. Он старался вдыхать ртом. От темной горячей воды несло тухлятиной, хотя трупы в озере не плавали. Внезапно ловец вспомнил недавний разговор в харчевне, где кто-то упомянул старинную прусскую легенду. В легенде Кипящие озера назывались «воротами ада», настолько сильно туманы разносили серный аромат.

— Ах, дом Саади, я и забыл, что у тебя глаза на затылке!

— Глаза у нас устроены одинаково, просто ты в детстве был ленивый и не хотел учиться. — Ловец снял куртку, размотал пояс и потихоньку начал замедлять дыхание. Эму свернули на откос, колеса больше не прыгали, вместо этого начали увязать в песке. Пелена жарких брызг висела над каменистым пляжем. На кудрях, щеках и голых плечах ловца оседали горькие капли.

— Своему ремеслу я выучился получше, чем другие!

— Снорри, ты гордишься тем, что умеешь ловко воровать?

Рахмани с трудом остановил разгоряченных птиц под обрывом. С трех сторон ощетинился корнями мрачный бурелом, с четвертой стороны клокотали гейзеры Кипящего озера. Рахмани слушал, как с хрустом разминает суставы его вынужденный напарник, и неспешно разглядывал врагов. Обычным зрением он их, естественно, не видел, слишком плотно сгустились отражения. Но он отчетливо различал биение их подлых сердец и их фанатичную злобу. Одни из них удерживали отражения, чтобы противостоять ударам его огня, другие быстро ткали сеть.

Орден послал ткачей. Но доминиканцы никогда не занимались колдовством!

— Можно подумать, что ты не воруешь! — воскликнул Снорри. — Воровать пытаются все, но не всем дано. Кому не дано стать мастером — тот становится ханжой и притворяется, что радеет за добродетель…

— И что же я ворую? — вернулся в себя Рахмани. Он дышал медленно, медленнее, чем спящий в берлоге медведь, медленнее, чем вдыхает заколдованная дракониха в глубинах вулкана.

Ткачи, закрытая секта. Итак, орден отступил от им же установленных правил — не иметь ничего общего с порождениями иной тверди. Папский престол обратился за помощью к закрытым сектам Порты, к изуверам, взявшим в идолы Августина, но извратившим его писания…

— Ты воруешь подарки Тьмы у короны, — моментально нашелся Снорри. — Все подарки заранее принадлежат Его величеству, тебе это ведомо лучше меня. Сколько красивого и сколько нелепого ты перепродал мне?

— Ты сознательно смешиваешь все в кучу, — терпеливо возразил ловец, обшаривая взглядом подступающий к горячему озеру бор. Он нащупывал щель, в которую можно будет плюнуть очистительным огнем. — Меня учили борьбе со злом. Какой-то человек объявил, что темная сторона тверди принадлежит ему. Это недобрый человек. И что с того, если этот человек боится шаг ступить в собственные владения? Разве король может объявить себя господином воздуха или господином солнца? Разве ты, Снорри, боишься входить в свой дом?

— Иногда побаиваюсь, — признался вор. Рахмани услышал, как он еще дважды сплюнул и дважды прочитал оберег на поющем языке Суматры. Спины Рахмани коснулись новые иглы чужого колдовства, ощущение было такое, как будто отлежал мышцы. Снорри Два Мизинца слишком тяжело возвращался в свое тело.

— Нельзя украсть то, что никому не принадлежит, — поучительно изрек Рахмани. — Я переселился на Зеленую улыбку именно затем, чтобы отдать всем то, что пытался присвоить себе кто-то один.