А со временем, может, какие-нибудь ракушки приспособим, жемчужинки, патроны или еще что-нибудь…
— Патроны распылять не дам, — быстро проговорил Достальский. — У них другая цена — в бою.
— Согласен, согласен, — устало кивнул Рымолов.
Он оглядел собравшихся в его кабинете десятка три людей. Многие выглядели усталыми, почти у всех были круги под глазами. Решать нужно было очень многое — практически требовалось заложить принципы цивилизации людей в Полдневье. И спать получалось мало, в любом случае — недостаточно.
Ростик почувствовал себя немного воришкой, который вздумал было сегодня устроить праздник с отсыпанием под завязку, сытным завтраком, милованьем с женой… Он сел прямее. В комнате царило молчание. Наконец Кошеваров помялся и произнес:
— И все-таки, Андрей Арсеньич, мы когда-то вступали в партию… Не могу, не понимаю, почему так вот сразу?
— Мы находимся, — Рымолов вздохнул, — у крайней черты нашего материального производства. Мы стоим на развалинах всех прежних условий труда, системы распределения, отношений собственности. Практически, если мы сейчас не начнем строить новые отношения, мы развалимся и превратимся в бродячее племя без города, без корней, с самыми дикими манерами… Пока нас не уничтожат окончательно. Но есть возможность все перестроить и начать подъем. Из этой, нынешней, самой нижней точки нашей человеческой цивилизации в Полдневье можно подниматься и богатеть и присоединять все новые и новые земли, находить союзников… Развиваться — одним словом. — Рымолов помолчал. — Такова дилемма. Думаю, ни у кого не должно быть сомнений, что именно в нашей ситуации следует избрать. Как мы избавились от прежней, весьма бестолковой администрации, так мы должны сбросить заблуждения — другого слова не подберу — нашей земной, увы, тоже не весьма благополучной истории.
— Нижняя точка… Дилемма… Развитие, — пробурчал Усольцев. — Я так скажу, если деревне будет хорошо, тогда я с вами, Арсеньич. Если все опять превратится в говорильню да голод наших ребятишек зажмет — тогда уволь. Хоть цыганом стану, а людей своих от тебя сведу.
Он встал и, широко шагая, вышел из кабинета, ни на кого не глядя. Рымолов проводил его печальным взглядом исподлобья.
— Заседание, как я понимаю, закончено. Новый курс нашей администрации я, как мог, объяснил. Давайте работать…
Ростик вышел от Рымолова вместе со всеми. Он не очень понимал суть происшедшего, но чувствовал, что тут многое придется еще уточнять и обдумывать. И потому ни в чем не был уверен. Квадратный посмотрел на небо и спросил:
— Так зачем нас вызвали, не понял?
— Он думал, что разговор пойдет по-другому, — пояснил Ростик.
— А… Ну, тогда… Слушай, а что такое дилемма?
— Это когда одна проблема имеет два решения. Но они противоречивы.
— Так, объяснил… — хмыкнул старшина. Впрочем, обиды в его голосе не было. — Ты куда сейчас?
— Давно хотел на аэродром заскочить, посмотреть: как там у Кима дела?
— Это кореец такой, узкоглазый, да?
— Он мой друг, — пояснил Ростик. — С детства.
— Ладно, я тогда, пожалуй, на конюшню. Там эти горе-шорники седла неправильно шьют. Потом на завод схожу, понравилось мне, как кузнецы работают — загляденье.
Забежав по дороге домой, Ростик обнаружил, что Любани, конечно, уже нет, выпил еще одну кружку молока с огромной лепешкой, еще толще намазанной медом, и пошел дальше.
Аэродром он услышал издалека. Самолетный двигатель просто вопил, то захлебываясь, то примолкая, чтобы сразу же взвыть еще отчаянней. |