— Такое сэнье не к лицу, — коротко ответил он. — Смотрите — к нам уже идут.

Трактирщик оказался немолодым крестьянином, который держал питейный зал и верхние комнаты не от себя самого, а от сюзерена. Должно быть, оттого внутри было уютно, несмотря на низкие потолки, слой копоти на стенах и оконной слюде, грубую мебель и неистребимый запах горелого жира. Ибо в камине под сводом из дикого базальта горело пламя, а над пламенем поджаривались даже не хилые куропатки, а целый кабан-подсвинок, результат барской охоты. Это он истекал чадным соком над блюдом, которое предусмотрительно под него подставили.

— Мне кусочек вот этого, — Галина обернулась к своему спутнику. Тот явно разрывался между тремя объектами: хозяином, который в это самое время обихаживал буланок и карету, самой Галиной и совсем юной служаночкой, которая так забоялась морской люди, что едва не сронила тарель как есть в самое пеклище.

— Плохая снедь для сэньи, — покачал головой Орихалхо. — Грубая и ещё не пропеклась. Я спрошу понежнее.

— Петушьи гребни, тушённые в чесночной подливе, — с готовностью пискнула служанка. — Курья затируха на ржаной муке, с укропом, иссопом и сельдереем. Бобовая каша, истомлённая в печи. Сладкий пирог из ревеня с урюком.

— Интересно на слух, — улыбнулся морянин. — А хлеб имеется?

— Подовый, вчерашнего дня. Аккурат новый подошёл, если угодно ждать.

— Ждать неохота. Вали всё кулём, потом разберём, — ответил он.

— Что в придачу: вина, пива, молока?

— Сброженного или от бешеной коровки?

— Сброженного, из монастырских конюшен.

— Тяни тоже. Два малых кувшина.

«Похоже, что эта трусишка мигом расхрабрилась, — подумала Галина. — Да и мой телохранитель стал сам на себя не похож».

— Орихалко, это вы с ней про какое молоко?

— Кумыс. Добр для чахотки и грудных скорбей. Остальное питьё худо, кислое или терпкое.

Когда подали кушанья, сесть за один стол с нею отказался:

— Уважать сэнью будут поменьше.

Набрал всякой всячины в глиняную мису, прихватил половину заказанного пойла и ушёл, по его словам, смотреть лошадок.

Еда оказалась такой ошеломительно вкусной, что Галина наворачивала всё подряд и даже не заметила, что конкретно шло на запивку. Мигом разомлела и попросилась наверх — хоть какую отдельную каморку, пожалуйста.

Или кумыс был более хмельной, чем тот, что иногда продавали в «Магните» и «Квартале» с «Пятёркой», или вольный воздух опьянил, но девушка даже не помнила, кто её вёл по лестничке, раздевал и укладывал: служанка, вернее, младшая дочь трактирщика, или её отец, а то и оба сразу. Проснулась она в почти полной темноте за какими-то занавесями, и первое, что увидела, выглянув на мерцание масляного ночничка, — тюфяк под запертой изнутри дверью, а на тюфяке Орихалхо. Очевидно, забота о почётной узнице пересилила в нём вещизм.

— Просьба сэнье в коридор не выходить. Посуда под кроватью, — сказал не оборачиваясь.

— При тебе?

— Я ничего не вижу.

Пришлось воспользоваться ночным горшком, стараясь особо не журчать, самой полить себе на руки из кувшина, который стоял на приступке роскошного ложа рядом с умывальным тазиком. А спать уже как-то не получилось.

Выехали они на самом восходе солнца: по мнению девушки, куда уж раньше. Но на следующее пристанище под крышей наткнулись уже в почти полной темноте. И это летом! Отчего-то перегоны были куда длинней, чем требовал здравый смысл.