Она поднялась, не сводя глаз с кости, отполированной не одним поколением мужей. Часть волос насильника вдавилась внутрь вместе с клинком и быстро напитывались ярко-красным.

— Только, не вынайте, сэнья, ради святой Биргиты, — торопливо говорили за её спиной. — Пускай видят. До чего дошли — благородной деве пришлось за всех нас руки кровищей марать. Музыканта чего — живого подняли?

— Ничего, по-прежнему в голосе, — услышала она теперь уже совершенно узнаваемое. — За маэстратцами послали?

Молодой, смуглый, каким-то чудом не разлохматился или уже успел пригладить волосы — огонь отражался в них, как в дорогом зеркале. Субтильное сложение, тонкие черты, глаза глубочайшей синевы. Одет совсем просто, в лён: блуза с тонкой строчкой вышивки по разрезу ворота, обтяжные шаровары, заправленные в полусапожки. Но за плечами на ленте — нарядная шляпа с большими полями, считай, что мексиканское сомбреро.

— Госпожа Нусутх.

— Ну, надо же — снова вы под руку подвернулись.

— Это не я, а вот он, — певец указал на тело.

— Он — сьёр Раули из Франкиса, а кто играл на празднике — мэс Барбе, — пояснили в толпе.

Женское имя, почти кукольное, — подумала Галина. — Лезут в голову всякие Барби…

— Не беспокойтесь, сэния, — говорил тем временем музыкант. — Никто и не подумает усомниться в вашей невиновности. Свидетелей много, всякий не против заручиться доброй славой.

— Чтобы вдругорядь на суде поверили, когда позарез нужно станет, — проговорил тот же голос, явно женский. — Достойные свидетели завсегда в чести и этом… авторитете.

— Зато ты, певун, в ущербе, шляпную тулью вон в лепёшку сплющили.

— Что шляпа! Горло цело, пальцы не переломаны. Виолу вон жаль до смерти: не чтобы достойной сэнии раньше ко мне пробиться.

Барбе указал взглядом на пол: там, рядом с трупом Раули, валялись жалкие щепки, перекрученные струны, сломанный смычок — бренные останки инструмента.

— Нет, детки мои, не трогайте ничего и отступите-ка все лучше на шаг-другой, — продолжил он. — Госпожа Нусутх, кстати, как вас в самом деле именуют?

— Галина. Можно Гали, Галья, если полностью трудно.

— Вы весьма любезны, сэния Галья. Не затруднит отойти вон к той стенке, чтобы я ввёл вас в курс дела?

У «той стенки» расположилась стойка трактирщика с армадой бочек и шеренгой бутылей. Никто отчего-то не торопился запивать событие хмельным — как предположила Галина, не хотел портить себя как свидетеля.

По пути она заговорила:

— Отчего на вас ополчился этот…

— Не согласились по неким гендерным вопросам. Человеческая слякоть всегда проявляет к такому повышенный интерес.

— Гендер? Откуда вы знаете наш термин — тоже рутенец?

— Нет. Впрочем, не хочу врать. Папа Бран говорил о покойнице матери, что та была фея. Они оба пришли с другой стороны радуг.

— Получается, вы эльф-полукровка. Свою маму помните?

— Не имел чести. «До срока из утробы материнской был вырезан Макдуф, а не рождён». Хотя не так пафосно — роды хоть и до срока, но начались. Так говорят, сам я помню, естественно, совсем иное, ибо пребывал на обратной стороне бытия.

— Так о чём вы желали бы со мной побеседовать?

— Вот об этом самом, что уже сказано, — он усмехнулся и дотронулся до её руки.