— Но не монахини же. Или? Да ладно, я не против. Может быть, и отец в своё время запрятал.

«Или Барбе — в самом начале путешествия втроём. Он не подтвердил и не стал отрицать, если ты, дорогуша, не заметила».

Потом все трое уложили ненужное, запечатали воском на шнурах и сделали пометки. Галина приказала обоим паладинам расходиться по кроватям — утро вечера мудренее, подсёдлывать коней и паковаться можно и с рассветом. И да, раз такое дело — басселард этот уложу в саквояж поверх пожитков. Красив очень: вертеть в руках, любоваться можно без конца.

Ополоснулась, переоделась в ночное, выгнав обоих за арку. Улеглась. И сразу погрузилась в сонное двухголосие:

«Посмотрим, захочет ли наш актор и далее странствовать с нами. Возможно, что да: из-за находки. Любит задавать и разгадывать ребусы. Ты возражаешь против такого, сэнья Гали? Отчего ж нет, пусть будет при деле. Непонятен — но вовсе не значит, что враг. Не тем вовсе от него пахнет. А с Орри теперь так легко и просто общаться не получится».

И заснула под тихое бряцанье лютни в соседней комнате и слова, что ложились на прихотливую мелодию так же точно, как яблоко из старого нефрита — в её руку:

Авантюра пятая

Маленький караван с самого начала выстроился по схеме: главный охранитель впереди, с пращой ли луком наперевес, охраняемый объект позади, замыкающим работает наиболее сомнительная личность. Орихалхо на Марто — Галина верхом на Сардере — Барбе, оседлавший Данку. Все трое в одинаково добротных куртках, длинных штанах и полусапожках, выданных добрыми монахинями, а Барбе к тому же в неразлучном сомбреро, как следует поновленном у шляпного каталя. Чтобы, как и прежде, оставаться чистеньким и элегантным до предела своих возможностей.

Ну и, конечно, все лошадки везли по две перемётных сумы, общим числом шесть. Где-то внутри одной пряталась лютня, зашитая во множество слоёв мягкой материи, и уж совсем глубоко — злополучный столовый прибор морянина.

Вдоль побережья тянулись конные и пешие тропы: сначала вились по вересковым полям, вчерне повторяя линию фиордов, потом углубились в сухой лес — иссеченные ветром черные берёзы, голенастые сосны, встопорщенный подлесок. Как объяснил Барбе, лес недалеко уходил вглубь континента: нечто вроде защитной полосы, которую сохраняли даже при самых беспощадных вырубках. Дальше простирались поля, засеянные рожью, овсом, ячменём, реже пшеницей, простой и трёхколосной — «тритиумом». Пшеница считалась самым привередливым и довольно бесполезным злаком. Тут же были разбиты гряды с простецкими овощами вроде брюквы и капусты.

— По большей части монастырские латифундии, — щегольнул Барбе экзотическим словцом. — Тут и рабы есть — скорее как в вашей Древней Греции, чем как в Риме. Договор пожизненного найма.

Галину эта первобытность давно уже не изумляла. Особенно в такой ситуации, когда все шестеро странников ловили кайф. Кони, стреноженные, самым изящным образом травили незрелый овёс, люди загорали в минимуме одежды — такой вот щадящий метод. Орри — в боевых бусах, Барбе — в длинной, до колен, рубахе, Галина — во втором экземпляре нижнего белья, куда более скромном, чем купальник времён фин-де-сьекля.

— А почему больше всего земель у клириков? — спросила она, лёжа на спине и щурясь в жаркое полуденное небо.

— Франзонцы благочестивы не менее, но даже более готийцев, — ответил он с видимым знанием дела. — Много жертвуют, а сами предпочитают селиться в городах и в торговых местечках неподалёку от стен. Оттого всем выгода. Самые прилежные работники — монахи и монашки с их конверсами. Самые сведущие и хорошо обученные — те низшие, которых смотрят в высшие.

— Ты о чём, Барб?

— Сословное построение.