- Интересно, как долго этот молодой человек - полагаю, именно человек, а не джентльмен, - находится в ее упряжке? - задумчиво произнес Максим. Бедная миссис Ван-Хоппер! От тебя, вполне респектабельной молоденькой компаньонки, докатиться до этого. Какие ступени были у нее на пути этой деградации, как ты думаешь?

- Мне не нравится его вид, - сказала я.

- Неудивительно. Она относится к числу старых глупых снобов, однако такого не заслуживает.

Уголком глаза я увидела, как она повернулась, чтобы разглядеть пожилую пару, входящую в зал, но почти сразу опустила лорнет, выключив новых гостей из сферы своего интереса. Однако я по неясной мне самой причине продолжала наблюдать за ними, пока они усаживались за стол недалеко от нас. Мужчина был болезненного вида, кожа на лице сморщилась и пожелтела, руки длинные и костлявые, глаза слезились; женщина проявляла трогательную заботу о нем, она любовно и терпеливо помогала ему сесть, взяла у него трость и отставила ее, сказав при этом нечто такое, что его рассмешило. Она была его женой, я это видела, гораздо моложе его, хотя и не настолько, чтобы быть дочерью, а кроме того, в их отношениях присутствовала нежность, мгновенное понимание смысла взглядов и жестов, что едва ли возможно в отношениях между отцом и дочерью. Я подумала, что он скоро умрет, его отличала некая прозрачность, которая приходит к старикам незадолго до смерти, налет легкой отрешенности и задумчивости, как если бы они уже наполовину покинули этот мир. Я отвела от пожилой пары взгляд, посмотрела на Максима и увидела нас лет через тридцать, близких, любящих, однако ожидающих, как и эти двое, разлуки, увидела нас в изгнании, проживающих лишь в гостиницах, бездетных, ибо почему-то была уверена, что у этой пары тоже нет детей. Я быстро перевела взгляд и посмотрела в окно - по каналу проплывала гондола. Не буду думать об этом. В конце концов, я могла бы сейчас находиться в другом конце зала вместе с миссис Ван-Хоппер.

Во время кофе в гостиной Максим был с ней предельно любезен; он сидел рядом на диване, подавал ей чашку, внимательно ее выслушивал, и она кокетничала и краснела в ответ, игриво ударяла его лорнетом, я же вела себя спокойно, уверенно и терпеливо. Максим умело заставил миссис Ван-Хоппер говорить о себе, о том, как она все это время жила, о ее семье и даже о ее несчастном племяннике Билли, имя которого она уже однажды использовала в качестве предлога для того, чтобы познакомиться; она без умолку рассказывала о своих путешествиях.

- Не могу выразить, как это замечательно - вернуться назад в Европу после стольких томительных лет в Америке! Я так соскучилась по всему, по Парижу и Риму, по Лондону и Монте-Карло, опять же по светскому обществу и светской жизни! Я читала о вас такие жуткие и неприятные вещи, которые невозможно вынести.

- Да, в самом деле, - сказал Максим, - это, наверное, было ужасно.

Я тут же повернулась к молодому человеку. Он был американец, "дизайнер", как он сказал, не уточнив при этом, в какой области, и лишь сохранял видимость вежливости; я поняла, что мало его интересовала некрасивая, скучная женщина средних лет, не имеющая никакого веса в обществе. Однако я заметила, как он незаметно разглядывал Максима, бросал быстрые взгляды, оценивая его одежду, слушая и впитывая информацию.

Когда миссис Ван-Хоппер послала его за фотографией, которую хотела нам показать, она сделала это вкрадчиво, с оттенком просьбы - вовсе не таким безапелляционным тоном, каким приказывала мне. Он отправился без слов и в то же время дал понять, что мог бы и не пойти; после этого он стал мне еще более неприятен, мне стало еще больше жалко миссис Ван-Хоппер.

А затем внезапно, словно кошка, которая быстро и без предупреждения выпускает когти при виде потерявшей бдительность жертвы, миссис Ван-Хоппер застала Максима врасплох вопросом:

- Должно быть, вы были потрясены, когда сгорел Мэндерли? Мы читали об этом, об этом столько всюду говорили.