А затем я вынула из конверта единственный листок бумаги и поднесла его к свету.

"Инвераллох. Среда.

Мой дорогой Максим,

спешу сообщить вам окончательный результат. Посылаю вам это срочной почтой до востребования в Венецию в надежде, что письмо застанет вас до вашего отъезда.

Этим утром я узнал, что на мое сделанное от вашего имени предложение о приобретении безусловного права собственности на Коббетс-Брейк дан положительный ответ. Как только получите это письмо, подтвердите телеграфом свое согласие, с тем чтобы я мог связаться на следующей неделе с Арчи Николсоном в Лондоне и оформить все документы сделки, которые вы подпишете сразу по возвращении.

Был бы рад знать окончательную дату. Нужно еще кое-что сделать, но как только документы будут оформлены, дом перейдет в вашу собственность, и вы сможете въехать в него в любое удобное для вас время после возвращения в Англию. Я рад этому так же, как, надеюсь,

будете рады и вы оба.

Всегда ваш

Фрэнк".

Руки мои дрожали, я вцепилась в бумагу, опасаясь, что она выпадет из моих пальцев и ее унесет бриз.

Я подняла голову. Максим уже был рядом.

- Вот и приплыли, - сказал он.

Мы подошли к поручням и остались стоять на палубе, пока пароход медленно приближался к древнему таинственному городу, который, казалось, готов был приветственно заключить нас в свои объятия.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 12

Мы приехали в Коббетс-Брейк в мае, как некогда в Мэндерли. Но все было по-другому, совершенно по-другому! Новое начало... И всякий раз, когда я это вспоминаю, даже после всего случившегося, у меня возникает ощущение света, полного отсутствия тени, мои воспоминания о том времени радостны, я ни о чем не сожалею, не сожалею о нашем возвращении в Коббетс-Брейк.

Я до сих пор вспоминаю Мэндерли, вспоминаю, насколько я была там не на месте, какой робкой и неприспособленной оказалась - дом меня просто раздавил. Впервые там появившись, я никак не могла поверить своему счастью, прийти в себя от радости, и тут почти сразу на меня обрушилась лавина новых переживаний. Что же касается Коббетс-Брейка, то я приехала в этот дом с уверенностью и спокойствием, с возвратившимся чувством необоримой любви к Максиму, который все это сделал, с оптимизмом и верой в будущее. Меня не покидало ощущение, будто я много лет жила ожиданием начала настоящей жизни, что все до этого было лишь подготовкой к ней, что я лишь наблюдала за происходящим со стороны, принимала участие в спектакле, где у каждого своя роль, и меня выталкивали на сцену для бессловесной роли, я ничего не говорила и не способствовала развитию действия. Все сверлили меня взглядами, угрожающе замолкали, когда я появлялась в свете рампы, и тем не менее я оставалась персонажем совершенно незначительным. Теперь же спектакль закончился и началась жизнь, я окунулась в нее с головой, и она подхватила меня и понесла.

То время, которое нам оставалось жить за границей, прошло в заботах. Письма и телеграммы летели в двух направлениях - между Фрэнком Кроли и Максимом, агентами по продаже земли и адвокатами, шла переписка с Джайлсом и людьми, работающими на ферме. Максим проводил целые часы у безобразно работающего телефона, крича давал инструкции, выяснял, что сделано и что не сделано, - и одновременно мы знакомились с таинственной, экзотической и шумной жизнью Стамбула, и все, что я видела, казалось мне милым, до сих пор я вспоминаю то время с каким-то пронзительным чувством; я знала, что скоро уезжаю, что'это последние дни нашего изгнания, к тому же это было вовсе не изгнание, а удовольствие - мы скоро уезжаем домой и для нас начнется новая жизнь. Мы бродили по улицам среди людей и животных, покупателей и продавцов, нищих и детей, входили в мечети, наполненные поющими голосами, вдыхали пьянящие, дурманящие запахи - всепроникающие, странные, порой неприятные и не похожие ни на что из того, что мне суждено вдыхать впредь, они навсегда окажутся запечатанными в каком-то ящике, от которого у меня нет ключа.