|
Мало-помалу я становился пассивным слушателем острот капитана, изречений старшего помощника, болтовни механика и поддакиваний двух младших помощников. Но моряки выказывали такое презрение ко мне и им было так неприятно мое общество, что они не позволяли мне просто стушеваться: они измышляли всяческие сарказмы, намеки и шпильки, которые меня задевали и ставили в тупик. Так, механик изобрел остроумное оскорбление. Вначале он называл меня "мистер", потом ускорил темп речи, стал проглатывать второй слог и обращался ко мне просто: "мисс"! Капитан в веселые минуты, обычно в конце обеда, принимался рассказывать грязные анекдоты, которые он откровенно смаковал, а молодые люди встречали с подобострастным восторгом. Старший же помощник словно окаменел и не выказывал ни одобрения, ни недовольства. - Боюсь, что мы шокируем вас, мисс Блетсуорси, - говорил механик после каждого анекдота. Но как-то раз мне удалось отпарировать удар. - Ничуть, - ответил я на очередной выпад механика. - Я знаю одного грязного старого пакостника в пивной Оксфорда, так он дал бы капитану сто очков вперед по этой части! Это заставило их умолкнуть. - Трудно поверить! - произнес с опозданием штурман, словно делая пробный промер лотом. - Этот старик знал целую кучу похабных стишков, - сказал я. - Вот это так были стихи! Кое-что я в свое время действительно слышал и теперь продекламировал стишок-другой, из самых забористых. Никто не посмел засмеяться, а капитан бросил на меня уничтожающий взгляд. - Не ожидал я этого от вас, мисс! - с укором проговорил механик. И тут капитан нанес мне сокрушительный удар. - Если вы не можете вести себя за столом прилично, мисс Блетсуорси, то вам придется обедать у себя в каюте! - брякнул он. В первую минуту я растерялся. - Я думал, что вы любите такие стишки, - пробормотал я, впервые за все время добавив почтительное "сэр", без которого не начинали речи мои товарищи. Капитан яростно хрюкнул. Но после этого его тон значительно смягчился, а механик уже больше не пытался конфузить меня. Все же я чувствовал, что своим присутствием вношу атмосферу вражды и недоверия и, пожалуй, даже неловкости. Между завтраком и обедом мне приходилось либо дуться в одиночестве, либо спать. Стоило мне приблизиться к кому-нибудь из моих спутников, как он быстро сворачивал в сторону. Когда стояла хорошая погода и корабль шел равномерным ходом, день казался бесконечным, медленно ползли часы за часами, дневной свет неприметно переходил в сумерки, и наконец наступала нескончаемая ночь. Часы на стене как будто засыпали и не думали просыпаться. Младшие помощники резались в карты, поочередно падали духом или приходили в возбуждение. Механик запоем читал, а старший помощник пребывал в какой-то летаргии. Капитан почти не показывался. Раз или два я брал книги у механика, который давал их мне неохотно, по одному томику, и не без ехидства напоминал, что необходимо аккуратно обращаться с ними и вовремя отдавать. Он дал мне потрепанный том "Истории мира" Гельмгольца, где рассказывалось о татарских династиях и о Китае, книгу "Как ездить на лыжах" и повествование Стэнли о том, как он разыскивал Левингстона, Сам же он сидел чуть ли не все время над книгой Керка "Руководство по физиологии", пытался изучить строение мозга по описаниям и таблицам, многого не понимал и приходил от этого в дурное настроение. |
