Тролль подошел ближе. Мистер Чёрчъярд разглядел брызги веснушек на щеках и носу. Тролль осторожно дотронулся до его трости.

-  Ясень, произнес он. Я такого дерева не ведал. Всегда на этой стороне, одна луна с другой, разве нет?

-  На этой стороне чего? тихо спросил мистер Чёрчъярд.

-  Никогда не бывал ты внутри коровяка, правда? И внутри шандры никогда, внутри молочая? Кто будешь ты?

-  Я -  датчанин. А что если я у тебя спрошу, кто ты? В моих глазах ты — мальчик, со всеми мальчиковыми причиндалами, ты хорошо питаешься и здоров. Тебе не холодно без одежды?

Тролль поднял ногу, держа ступню рукой, чтобы лодыжка оставалась параллельной лесной подстилке. Ухмыльнулся -  с иронией или без, мистер Чёрчъярд сказать не мог. Его тонкие брови метнулись вверх, под шапку волос.

-  Позволь мне сказать, произнес мистер Чёрчъярд, что я уверен: ты -  в моем воображении, тебя здесь вообще нет, хотя пахнет от тебя шалфеем или бурачником, и ты -  существо, которое наша наука признать не может. Когда мы мыслим, мы связываем. Я же пока еще тебя не поймал. Я даже не знаю, что ты или кто ты. И к чему нас это приведет?

-  Но аз есмь, ответил тролль.

-  Я тебе верю. Мне хочется тебе верить. Однако сейчас -  девятнадцатый век. Мы знаем всё. Порядка существ, к которому ты можешь принадлежать, не существует. Тебе знаком бог?

Тролль задумался, уткнув палец в щеку.

-  Загадку ль сказываешь? Что сделается мне от тебя, коли правильно скажу?

-  Как это может быть загадкой, если я тебя просто спрашиваю, известен ли тебе бог? Либо да, либо нет.

-  Ты ищешь его в этих местах никак?

-  Ищу.

-  Каков он на запах будет? Каким деревам он родня?

-  Я его никогда не видел. Никаких его описаний не существует.

-  Как же признаешь ты его, коль встретишь?

-  Признаю. Почувствую.

-  Барсук, белка, лисица, ласка, лягуха-прыгуха, олень, сова, утка-поганка, гусь -  он из них будет? Или же сосна, дуб, самбук, ива -  из таких? Эльф, кобольд, гном -  один из нас? Паук, гнус, муравей, мотылек?

После этих слов тролль оглядел себя, точно поправляя неловко сидящую одежду -  словно ему, ребенку, сейчас предстояло читать наизусть перед всем классом. И запел. В голосе его звучало что-то пчелиное -  вновь и вновь возникали гул и жужжание, будто Barockfagott в Orfeo Монтеверди, -  и что-то от глуховатого дисканта витютня. Ритм был от сельского танца, от джиги. Но какие же слова он пел?

Мистер Чёрчъярд разобрал про лошадь, которой луна надоела и про сову, у которой были числа. Припев вообще звучал по-лопарски. Одна рыбка и другая, и корзиночка с травой.

Когда песня закончилась, мистер Чёрчъярд склонился в признательном поклоне. Где же он слышал эту мелодию -  на концерте народной музыки? На рынке Роскильде? И не видел ли он самого тролля, поразительно замурзанного, в лохмотьях и синей фуражке на причале Нюхавна?

И тут тролля не стало -  только травяной покров, да влажный зеленый запах леса, да тиканье его часов.

То, что бог есть, Сократ полагал с честной неуверенностью и глубоким чувством. Мы тоже верим, рискуя точно так же, запутавшись в том же противоречии неуверенной уверенности. Только неуверенность теперь иная, ибо абсурдна, а верить с глубоким чувством в абсурдное и есть вера в бога. Знание Сократа, что он не знает, -  высокий юмор по сравнению с чем-либо серьезным, вроде абсурда, и глубокое чувство Сократа к экзистенциальному -  первоклассное греческое остроумие по сравнению с жаждой верить.