Я наслаждался счастливыми часами безделья в злачных местах Канн, Ниццы и Монте-Карло. Родители мои наверняка не хотели видеть меня дома, но отец, верный своему слову, с помощью солидного пожертвования устроил мне поступление в свою альма-матер – Йельский университет. Арест и тюремное заключение за малозначительное преступление (взлом и проникновение) вскоре положили этому конец, и после выхода из тюрьмы я начал свою кочевую жизнь. Я нашел удобный способ убедить семью в моей кончине, без сомнения не ставшей для них горестной. Источником доходов я инстинктивно избрал то, что называют рэкетом. Преступление есть форма обучения, способ приобретения знаний сродни математике или военной философии, и, так же как они, подвластно высшему интеллекту. Немного времени мне понадобилось на то, чтобы постичь все многообразие необходимых для дела приемов и качеств, включая внимание и осторожность, обеспечение и устрашение «кадров», – и стать лидером группы. Тщательно продуманное использование моих нестандартных возможностей избавляло меня от любых проблем, особенно когда дело касалось запугивания: внутри любой бандитской группы я мог отыскать бездонный колодец суеверий и воспользоваться ими. Еще до того, как мне исполнилось тридцать, я стал серьезным криминальным авторитетом и добился этого, надо отметить, без помощи традиционных «семейных» связей.

И все же я уставал от изматывающих забот, имеющихся у человека моего положения, и начал чувствовать, как и все простые смертные, приступы ностальгии. Называйте это кризисом среднего возраста, но правда в том, что я вдруг решил, будто я в той же степени художник, в какой и преступник. (Если бы я тогда знал то, что знаю теперь!) Лишь горстка писателей – и ни одного из них язык не поворачивается назвать достойным – продолжили линию автора «Ужаса в Данвиче», Учителя из Провиденса, и я хотел доказать всему свету, что являюсь единственным его преемником.

Итак, в зрелые годы я отрекся от мирского успеха и вернулся в Эджертон, чтобы там заняться писательством и еще каким-нибудь делом, которое найду интересным для себя. Местные представители криминального мира приветствовали меня в точности так, как я и предполагал: мне дали понять, что вскоре я смогу контролировать все, что захочу контролировать, – негласно, разумеется. Однако на литературном поприще меня ждал меньший успех. Я писал рассказы – писал великолепно, и это вызывало неприятие и поношения, хорошо известные тем, кто пишет по зову сердца. Я делал свое дело. Любой, у кого есть хоть капля сочувствия, поймет мою горечь.

В этот период жизни я был вхож в забавный полусвет будущих художников и прихлебателей, которых всегда полно в окрестностях любого колледжа или университета. По ночам мое жилище становилось ареной живой и выразительной дискуссии, наполнялось музыкой из проигрывателя, терпкими запахами вина и дыма сигарет, законных или незаконных, сексуальным напряжением, исходившим от бородатых юношей в свитерах с высокими воротниками и роскошных молодых женщин, одеждой которых порой оставалась одна лишь косметика. Много было воздушных девушек – их я не пропускал и в конце тех ночей доводил до исступленных припадков блаженства. Ведь, в конце концов, если одной из важнейших частей моей Миссии было убийство собственного сына, в первую очередь я должен был этого сынишку сотворить.

И если бы все мои овечки произвели на свет ягнят, я бы прирезал каждого из них, но я считал, что распознаю Антихриста в новорожденном мерзавце с первого взгляда. Я не сомневался в том, что, когда маленький мистер Мерзкий Красавчик выскочит из лона Хизер, Лунной Девочки, Сары, Рэчел, Нанетты, Мей-Лю, Сканк, Эвис, Сабиндры, Пань, Лоу Райдер, Арквитты, Саджит, Тэмми, Джорджи-Порджи, Акико, Кончиты, Сьюки, Сэмми, Большой Индианки или Зельды, этот паршивец явится в ореоле сверкающих стрел и неоновых огней.