— Понимаю, — ответила я.

— Мою жену зовут вовсе не Грейс, — начал он. — Здесь, разумеется, все называют ее именно так, но она отказалась от этого имени. Теперь ее зовут Шеба. Это давняя история, тебя тогда еще на свете не было. В силу, так сказать, определенных обстоятельств, почувствовав необходимость переменить свою жизнь, она взяла себе имя Шеба. После всех испытаний, выпавших на ее долю, я думал — точнее, надеялся, — что имя к ней прирастет. Такое ведь не редкость. Если мы знаем, что неуклюжая земноводная копуша с панцирем зовется черепахой, по-другому ее и не назовешь. Точно так же кошка — всегда кошка. Невозможно представить, чтобы собака вдруг стала зваться не собакой, а как-то иначе. Вот я и понадеялся, что Шеба всегда будет Шебой, срастется со своим именем.

Он задержал на мне пристальный взгляд. Наверное, хотел удостовериться, что я буду держать язык за зубами. Опасения его были напрасны. Но сейчас все мои мысли занимало имя Шеба. Пусть к собаке на веки вечные приросло имя собака, а к черепахе — черепаха, но что я должна думать об имени Шеба?

— Вот так-то, Матильда. Теперь ты знаешь нечто такое, чего не знает ни одна живая душа на этом острове.

По его тону я почувствовала, что ему сейчас не по себе. Он выжидал, как будто желая что-то услышать в ответ. Но у меня не было секрета, которым я могла бы поделиться.

— Тогда до встречи, — сказал он.

Подмигнул мне и ушел.

~~~

До ближайшей деревни было восемь километров по берегу. Новости долетали до нас со всего острова. Сквозь джунгли, через горные перевалы. Вот только добрые вести закончились. Совсем. К нам приходили жуткие известия. Мы отказывались им верить. Будто бы на те деревни, что помогали повстанцам, обрушились жестокие гонения. Маленькие дети бегали и рассказывали, что людей сбрасывают из вертолетов прямо на верхушки деревьев. По недомыслию они решили, что это новая забава, и были не прочь испытать ее на себе. По детской болтовне можно было судить, как развязались языки у наших родителей. Но самое страшное от нас все же скрывали. То, что было не предназначено для наших ушей, читалось на обеспокоенных лицах родителей. И мы невольно вспоминали, как пес Черныш с распоротым брюхом лежал под палящим солнцем. Молитвенные собрания, которые посещала моя мама, становились все более многолюдными. Господь нам поможет. Надо только молиться. Получалось, что молитва — как щекотка. Рано или поздно Бог должен был посмотреть вниз и разобраться, чем его щекочут снизу.

Вечерами мама хранила тревожное молчание. Она мысленно отстраняла от себя дурные вести, чтобы освободить место для Бога. Как-то она спросила, несет ли нам Лупоглаз Слово Божье.

— Мистер Уоттс не носит с собой Библию, — сказала я.

Ответ повис в воздухе как предательская угроза нашей безопасности. Вслед за тем мама обратилась к другому своему пристрастию: начала экзаменовать меня по истории нашего рода, заставляя вспоминать имена предков, рыб и птиц из нашего фамильного древа.

Экзамен я с треском провалила. У меня не было никаких зацепок, чтобы упомнить предков, хотя персонажи романа «Большие надежды» запоминались крепко-накрепко благодаря своим голосам. Они делились со мной своими мыслями, а порой, когда мистер Уоттс читал нам вслух, я даже видела их лица. Пип, мисс Хэвишем, Джо Гарджери были мне куда ближе, чем покойные родственники, да и здравствующие тоже — я ведь их в глаза не видела.

Маму не остановили мои многочисленные пробелы в знаниях. Она велела мне прочистить уши. Объявила, что мое сердце достойно жалости. У моего сердца, сказала она, выбор друзей небогат. Она изводила меня зубрежкой. Стояла над душой. Устраивала проверку за проверкой, но все напрасно.