— Теперь очередь Уолта, — сказал он со всей простотой, думая, будто я человек слова. — Он что-то нам приготовил, и мне не терпится это увидеть.

— Правильно, — сказал мастер, повернувшись и пронзая меня насквозь своим всеведущим взглядом. — Слово за юным мистером Роули.

Все посмотрели на меня. У меня не было другого подарка, и если бы я так и остался сидеть, они сочли бы меня неблагодарной дрянью и были бы правы. Коленки у меня задрожали, я поднялся со стула и пропищал, как церковная мышь:

— Внимание, леди и джентльмены. Может, конечно, ничего не выйдет, но зато никто не скажет, будто я не попробовал.

Они смотрели с таким любопытством, таким удивлением и вниманием, что я, стараясь от них отвлечься, закрыл глаза. Я сделал глубокий медленный вдох, потом выдох, потом широко раскинул руки, тем спокойным, расслабленным движением, какое далось после долгих часов тренировок, потом вошел в транс. Я стал подниматься почти мгновенно, а повиснув примерно в шести или семи дюймах от пола — в начале первого года это был мой предел, — открыл глаза и посмотрел вниз, на свою изумленную публику. Мамаша Сиу, миссис Виттерспун и Эзоп разинули рты, изобразив три абсолютно одинаковые, ровные «о». Мастер стоял улыбался, но по щекам у него катились слезы, и я смотрел на него, а он расстегнул воротник и потянул за шнурок. Я опустился, а он снял с себя шарик и протянул мне. Все молчали. Я пошел к нему через комнату, глядя только ему в глаза, не осмеливаясь посмотреть куда-то в другую сторону. Я подошел, и он сел. Я взял у него свой мизинец и упал перед ним на колени, второй раз зарываясь лицом в его черные брюки. Так прошла, наверное, минута, а потом я собрался с духом и встал. Я выбежал из гостиной, рванул через кухню во двор и стоял там, жадно глотая морозный воздух, глотая жизнь, под бесконечным огромным небом, усыпанным зимними звездами.

~~~

Через три дня мы попрощались с миссис Виттерспун, помахав с кухонного порога вслед ее изумрудно-зеленому «крайслеру». Наступил 1927 год, и всю его первую половину я работал с диким упорством, постепенно, еженедельно, понемногу продвигаясь вперед. Мастер ясно сказал, что уметь подниматься в воздух это всего лишь начало. Приятное достижение, только им одним не удивишь. Способностью левитировать обладает масса народу, левитаторов полно даже в «белых», так называемых цивилизованных, странах Европы и Северной Америки, не говоря об индийских факирах и тибетских монахах. В одной только Венгрии и только в начале века их было пятеро, сказал мастер, причем трое в его родном Будапеште. Само по себе это искусство удивительно, однако публике быстро надоедает, когда кто-то просто висит над полом, так что на этом далеко не уедешь. Левитация дискредитирована всякими жуликами и шарлатанами, которые напустят на сцену дыму, чтобы не было видно зеркал, и срывают дешевый успех, а уж номер с «летящей» девицей, какой-нибудь коровой в блестящем трико, способен показать любой, самый убогий, самый безмозглый маг из ярмарочного балагана — в обруче чего ж не взлететь хоть на высоту роста, а туда же: «Посмотрите, никаких веревок!» Без таких номеров теперь не обходится ни одна программа, а настоящие левитаторы оказались не у дел. Трюкачество распространилось настолько, что все привыкли, и теперь, когда публика видит что-нибудь настоящее, она и слышать об этом не хочет, предпочитая свои фальшивки.

— Но интерес к себе вызвать можно, — сказал мастер. — Есть две техники — овладения каждой из них достаточно, чтобы обеспечить нам хорошую жизнь, но если их объединить, свести в один номер, успех будет такой, что трудно даже себе представить.