— Раньше я думала, — наконец сказала она, следуя потаенной логике своих мыслей. — Раньше я думала, что он самый лихой жеребец в этом долбаном стаде.

Я пригубил свой лимонад. Посмотрел на вечерние звезды и зевнул.

— Это вы про кого? — спросил я, даже не пытаясь скрыть скуки в голосе.

— А ты как думаешь, бестолочь?

Язык у нее заплетался, слов было почти не разобрать, и не знай я ее хорошо, подумал бы, что вот же безмозглая дура.

— А-а! — сказал я, вдруг сообразив, о ком речь.

— То-то же, мистер Летательный Аппарат, вот именно, о нем и речь.

— Но вы же сами знаете, мэм, ему сейчас плохо. Нам остается только надеяться, что душа его исцелится и он все-таки встанет на ноги.

— Я не про его душу, дурья голова. Я про то, что в штанах. Там-то что-то осталось у него или нет?

— Осталось, наверно. Не спрашивал, у нас не те отношения.

— Мужчина обязан помнить свой долг. Задвинул девушку на два месяца, и как будто бы так и надо. Нет, дружок, так не пойдет. Кошечке нужна любовь. Кошечке нужно, чтобы ее холили и кормили, как любую другую зверушку.

Уже стемнело, и моего лица было не видно, но тем не менее я покраснел.

— Миссис Виттерспун, вы уверены, что хотите рассказывать мне об этом?

— Так ведь некому больше, ласточка. К тому же ты достаточно взрослый, чтобы знать о таких вещах. Ты ведь не хочешь прожить жизнь, как эти все недоумки?

— Я привык считать, что природа сама сделает свое дело.

— Ошибаешься. О горшочке с медом мужчина должен заботиться. Затыкать покрепче и следить, чтобы не текло. Ты меня слушаешь?

— Думаю, да.

— «Думаю, да»? Это еще что за ответ?

— Да, я вас слушаю.

— Мне, знаешь ли, предложений хватает. Я молодая, здоровая женщина, и мне остохренело ждать. Все лето сижу дура дурой, дальше так не пойдет. Ясно я говорю или нет?

— Насколько я в курсе, вы же сами три раза дали мастеру от ворот поворот.

— Все меняется, все меняется, мистер Всезнайка. Или не так?

— Может, и так, а может, и не так. Не мне судить.

Разговор наш становился безобразным, и я не хотел дальше принимать в нем участие — сидеть и слушать, как она спьяну треплется о печалях своей разочарованной дырки. Я еще был недостаточно вооружен для подобного рода бесед, а кроме того, какие бы у меня ни были собственные претензии к мастеру, но объединяться с ней и нападать на его мужские достоинства я не имел ни малейшего желания. Мне захотелось встать и уйти, но я испугался, как бы она не стала кричать мне все это в спину, а тогда уже через девять минут возле нашего дома стояла бы вся полиция города Вичиты и нас засадили бы в каталажку за нарушение общественного порядка.

Страхи мои оказались напрасными. Не успела она еще раз раскрыть рот, как в доме вдруг что-то загрохотало. Это был не удар, не треск, а долгий глухой раскат, за которым тотчас последовали быстрые мелкие звуки: тух, тух, тух — словно стены собрались рухнуть. По какой-то причине миссис Виттерспун это показалось забавным. От хохота голова у нее запрокинулась, и секунд пятнадцать, не меньше, даже воздух возле нее дрожал, будто изо рта у нее летели тучей кузнечики. В жизни я не слышал подобного смеха. Он был страшный, как десять казней египетских, как стоградусный джин, как вой двух сотен гиен на улице какого-нибудь Психбурга. А потом, так как дом продолжал грохотать, она заорала что было мочи.

— Слышишь? — закричала она. — Слышишь, Уолт? Это я. Это мысли у меня так в башке гремят. Лопаются, как попкорн, Уолт! У меня сейчас голова лопнет. Ха-ха.