Самым трудным оказалось освоить подскок с веревочной лестницей, и попотел я над ним, наверное, больше, чем над всем прочим вместе взятым. Большая часть остальных трюков представляла собой различные комбинации элементов, которыми я уже хорошо владел. Фокусы с невидимым реквизитом, воздушная акробатика, вертикальный взлет — все это было знакомо. Но подскок был внове, а от него зависел весь спектакль. Возможно, по сравнению с прочими трюками он выглядит пустяком — подумаешь, подняться на три дюйма и через секунду опуститься на пол, но именно в быстроте и заключалась сложность — в том, что я должен был почти мгновенно перейти из одного состояния в другое. Отключиться от кривляний и спотыканий, взмыть вверх, и это нужно было сделать почти одновременно, легко и непринужденно: споткнуться, схватиться за лестницу и подняться в воздух. Шестью месяцами раньше я не стал бы и браться, но с тех пор я научился быстрее входить в транс. Когда я только начинал выступать, мне на это требовалось шесть-семь секунд, теперь же меньше секунды, так что исполнение следовало за мыслью почти мгновенно. Вторая сложность была в том, что поднимался я всегда только из положения стоя. Я делал это только так, это была основа основ моего искусства, а для того, чтобы внести в свою технику столь радикальное изменение, следовало заново пересмотреть весь процесс от начала и до конца. Но я это сделал. Сделал, черт меня подери, и я горжусь этим как едва ли не самым серьезным своим успехом. Мастер Иегуда предложил тогда использовать пульсирующий свет, что, в общих чертах, давало эффект как бы двойного состояния. Свет должен был мигнуть в момент падения, когда моя нога на мгновение касалась пола. Это была гениальная идея. Мгновения темноты оказалось достаточно, чтобы вызвать ощущение транса и произошел внутренний сдвиг. Оставалось протянуть руку, взяться за невидимую веревку и взмыть в воздух. Трюк был сложный, и продержаться я мог очень недолго. У меня выходило три четверти секунды, но больше было и не нужно, так что когда я отработал движение, эта часть стала гвоздем номера, осью, на которой держалось все остальное.

За три дня до отъезда с Кейп-Кода возле дома остановился наш серебристый «пирс-эрроу», откуда вышел человек в белом костюме. Это он привел автомобиль из Вичиты, и потому, когда я увидел, как он хлопает дверцей и, широко улыбнувшись, весело приветствует мастера, а тот жмет ему руку, решил, будто он и есть тот самый Орвилл Кокс. Первым моим желанием было как следует лягнуть его по коленке, и хорошо, что я не успел: мастер Иегуда назвал его мистером Байглоу. Не нужно было долго гадать, что этот болван еще один из команды восторженных воздыхателей миссис Виттерспун. Молодой, круглолицый, лет примерно двадцати четырех, парень по любому поводу ржал, и каждое второе слово у него было «Марион». Наверняка она еле уговорила его гнать машину в такую даль, зато теперь он стоял довольный, будто совершил какой подвиг. От одного его вида лично меня затошнило. Мастер предложил гостю зайти с дороги в дом, выпить прохладительного, а я повернулся спиной и рванул на второй этаж.

Направился я прямым ходом в кухню. Миссис Готорн мыла после ланча посуду, устроившись на табуретке и наклонившись над раковиной своим маленьким, тощим телом.

— Привет, миссис Гот, — сказал я, а внутри у меня будто черти царапали. — Что у нас сегодня на обед?

— Камбала, картофельное пюре, маринованная свекла, — сказала она со своим гундосым новоанглийским выговором.

— Ммм, слюнки текут. Сделайте мне двойную порцию, ладно?

На это она слегка улыбнулась.

— Без проблем, мастер Бакс, — сказала она и развернулась на табуретке ко мне.