— Он, видно, хочет, дуралей, чтобы я плюнул еще раз… Ах, я только сейчас понял, насколько прекрасна жизнь! — произнес он с чувством. — Господи, прости мне это кощунство, но передать не могу, как я счастлив. Я словно воскрес из мертвых!

— Какой же ты, однако, мерзавец! Еще не успели увянуть цветы на ее могиле…

— О чем ты?! — истерично завопил он. И уже более спокойно: — Цветы на могиле… какая пошлость! Успели, не успели… Пожил бы ты с ней, не так бы запел! Господи, это же просто восхитительно, что она окочурилась! Все эти годы я жил словно вхолостую. Покойница, будь она проклята, мешала мне жить. Хотя я ее любил, очень любил. Но, если быть объективным, это была не любовь, а мука! Она же была нимфоманкой. До свадьбы ни одного мужика не пропускала. Мучила меня изменами. Я и женился-то на ней, надеясь, что она как-то поуспокоится, мол, семейные заботы и все такое… Шиш! Она была чокнутая. Я сам-то уже давно не в себе. Но если еще и жена с придурью, это уже передвижной сумасшедший дом! Одно время, она мне сама как-то по пьянке призналась, она стала получать удовольствие от того, что соблазняла мужиков, но в последний момент сходила с крючка. Не доводила, так сказать, ситуацию до апогея. Слава богу, у нас не было детей.

У всех одно и то же. Я вспомнил свою покойную жену.

— Тебе надо переменить образ жизни, — сказал я.

— Только об этом и думаю. Хорошо бы смотаться куда-нибудь. В горы, на Тянь-Шань, например.

— Дались тебе эти горы! Сейчас хорошо во Флоренции. Там полно красивых баб.

— Красивых баб полно и в Москве.

— Можно задать тебе деликатный вопрос?

— Что еще?..

— Почему умерла твоя жена?

— Хороша деликатность!

— И все же — почему?

— Да по глупости, — Петька засмеялся. — Стояла на балконе, вот как мы сейчас с тобой. Перевесилась, понимаешь, кого-то разглядывая внизу, в толпе, потеряла равновесие и сверзилась, дура, аккурат на тротуар. Хорошо, что никого не зашибла.

— Ага, ты ей помог, негодяй! — я схватил его за ухо. — Ты ей помог, признавайся!

— Ну, ты даешь! — закричал он, вырываясь. — Даже я не способен на такое.

— Но ты мог ее удержать!

Он задумался.

— Черт его знает, вероятно, мог, — сказал он, растирая покрасневшее ухо. — Но не стал… что было, то было. Не хотел ей мешать. Главное не в этом! Она померла! — его голос вибрировал от восторга. — И тело предано земле. А мне всего-то сорок: вся жизнь впереди!

* * *

Очередной вечер у Геворкянов. Прошло два дня, как Вика и Генрих Наркисович поженились. Свадьбы как таковой не было. «Я был женат… шесть, — Геворкян задумался, загибая пальцы, — или семь раз, не помню… да Вика троекратно. Это ж на двоих полноценная десятка! Какая тут может быть свадьба! Я же не звезда Голливуда. Расписались, и все дела!»

Сегодня я отдыхаю. Сижу в сторонке от игорного стола и с наслаждением потягиваю десятилетний «Двин». Все поглощены игрой, и до меня никому нет никакого дела. Ощущать это приятно. Так покойно я чувствовал себя только на расширенных творческих вечерах: никто тебя ни о чем не спросит и никому ты не нужен. Сиди себе и думай, что в голову взбредет. Я наклоняю голову и трусь щекой о бархатную портьеру, пахнущую трубочным табаком, дорогим мехом и шоколадом. Я глубже погружаюсь в мягкое кресло и сонно прикрываю глаза. Я блаженствую. Несмотря на то что совсем рядом со мной находятся чрезвычайно опасные субъекты, я чувствую себя в безопасности.