— Если бы не комары, — прерывает мои высокие размышления Авдеева, — я бы сказала, что здесь парадиз. Кстати, я недавно встретила твоего приятеля…

— Приятеля?.. — я придерживаю рюмку, стараясь не расплескать содержимое. — Какого приятеля?

— Ну, того, — она прищурилась, — новогоднего, в кардинальской шапочке и с усами, как у Сальвадора Дали. Я на него еще на кладбище обратила внимание, когда хоронили Геворкяна. Он очень славный парень, этот Фокин, — говорит она. — Одни усы чего стоят.

— Да, усы что надо, — меланхолично повторяю я.

— Он за мной ухаживает. Письма шлет.

— Письма?.. Какие такие письма? — я приложил платок к губам.

— Электронные. Он с минуты на минуту приедет. Он всегда приезжает с букетом красных гвоздик.

Лучше бы этот прохвост со своими гвоздиками в гробу лежал, подумал я.

Скоро у калитки остановилась черная машина с мигалкой.

У Фокина был победительный вид. Церемонно вручив Авдеевой огромный букет, Лева отвел меня в сторонку.

— Надеюсь, ты рад, что я жив? — хохотал он, вертясь передо мной. — Розыгрыш в интересах следствия. Но мой зам перегнул палку: я чуть не пришиб его, когда узнал, что этот придурок наплел Бутыльской касательно моей головы, которая якобы укатилась неизвестно куда и которую никак не могут найти. Но у тебя и это проехало. И Маша жива. Не правда ли, хорошо, когда жив свидетель? Илюшенька, ты доверчив как дитя.

Похоже, он с этими своими мнимыми смертями надул не только меня, но и Корытникова.

— Не понимаю, зачем тебе понадобилась вся эта комедия? — спросил я.

— Надо было дать тебе возможность наделать как можно больше глупостей, чтобы взять тебя тепленьким, чтобы коготок увяз поглубже, — и тогда ты ручной, как зяблик. Ты зяблик, Илюша. А рвешься в орлы. А если ты и орел, то не тот, что в небе парит, а тот, который говно клюет. — Ему, видно, очень понравилось последнее сравнение, и он повторил: — Ты зяблик, Илья. Зяблик, зяблик, зяблик!

— Зяблика очень трудно приручить.

— Приручить можно кого угодно. Уличные камеры поймали момент, когда ты вылезал из машины, ну, из той, с двумя трупами: таксиста со сковородой и того другого — без сковороды, но с позабытой спицей под левым ребром. Вот тебе и улика. Забыл спицу, бродяга, — он хмыкнул. — Тебе ничего не остается, как признаться.

— Признаюсь. Признаюсь, что совершил ошибку, когда скармливал тебе соленые рыжики и поил отцовским самогоном.

Фокин уехал, не попрощавшись. Зачем он приезжал? Неужели ради того, чтобы вручить Авдеевой цветы? Мне показалось, что вместе с ним уехала и Аня.

Забыв о своей болезни, я крепко выпил. Мне постелили в одной из комнат на даче, но я лег на сеновале в сарае. И мгновенно уснул.

Мой сон был ужасен. Мне снилось, что на меня навалились четверо убийц, похожих на тех, что убили безногую нищенку с глазами мадонны. «Души его! Мочи его, ублюдка!» — кричали они. Один сел на ноги, двое других держали меня за руки, а четвертый, сволочь, упершись коленями в грудь, душил, душил, душил… Эта мука длилась и длилась. Мне казалось, что я умираю. «Души его! — вопили они. — Мочи его, ублюдка!» — и так без конца.

В какой-то момент я почувствовал, что могу дышать свободно. Теплая ладонь легла мне на лоб. Я открыл глаза.

— Если бы ты не вернулась, я бы умер, — прошептал я.