Я побывал на «Птичке», затем расширил круг поисков — пришлось выезжать за пределы Московской области. И наконец в недрах овощного рынка в городишке Грибунине набрел на местного специалиста по галлюциногенным грибам, страдающего тяжким похмельем. По сходной цене приобрел пакетик. Кстати, у «Колпака свободы» был довольно приятный запах, напоминающий аромат спелой дыни.

— Товарец высшей пробы-с, — сообщил мне специалист и, подмигнув, добавил: — Лучшее средство против страха высоты.

Специалист по грибам взирал на мое меховое великолепие с завистью. Сам он дрожал от холода в рваной кацавейке.

— Есть свежее мумиё, — прошелестел он лиловыми губами. — А также гуано. Интересуетесь?

— Верьте ему больше! Гуано! — смеялись бабы. — Гуано из-под козла…

Видно, бабы не очень-то привечали специалиста, и ему приходилось здесь не сладко. Неожиданно я проникся к нему сочувствием. Захотелось как-то сверх уплаты отблагодарить его. Я снял с головы папаху. Протянул ему. Во мне изредка просыпается нечто, что можно с известной натяжкой назвать благородным порывом. Но в данном случае ничего благородного в моих действиях не было, потому что папаха тоже пованивала рыбой.

…И вот настал час расплаты.

Незаметно подсыпать порошок в коробочку с «Серебряными иглами» было просто: обе секретарши Пищика, словно сговорившись, заболели гриппом, а отхожее место по известным резонам Филя посещал с завидной регулярностью, подолгу оставляя кабинет без присмотра.

Я с удовлетворением отметил: коли Пищика с такой сумасшедшей скоростью понесло к подоконнику, значит, все сделано правильно, и чашу с «Колпаком свободы», перемешанным с «Серебряными иглами», он испил до дна.

Таким образом, Пищик стал моей второй жертвой. Я подвел итоги. Два дня — два трупа. Отличная, прямо-таки урожайная результативность! Я самодовольно потер руки, похвалив себя за оперативность и чистую работу.

Павел Петрович говорил: убийство должно быть красивым. По-моему, я и Пищик, каждый по-своему, хорошо справились с задачей. Хотя Филя и не парил, как легкокрылая чайка над морскими просторами, а прозаично шмякнулся оземь, на мой взгляд, выполнил он все идеально, быстро и даже с претензией на театральность — чего стоит его прощальное «аллилуйя».

Я же, не замарав рук, реализовал все аккуратненько и с поразившим меня самого проворством.

О своей роли в трагической гибели Пищика Корытникову я ничего не скажу. Корытникова это не касается. Не его это собачье дело. И потом, почему я по каждому ничтожному поводу должен бежать с докладом к своему наставнику? Тоже мне событие — смерть какого-то вонючки! Да Пищика давно надо было спровадить на тот свет!

Впрочем, все это мелочи, о которых и говорить-то не стоило. Все меркло при упоительно сладостном воспоминании о миллионе в мешке, с коим я не далее как позавчера шествовал по улицам предновогодней Москвы. Дело в том… дело в том, что Корытников ошибался: Генрих Цинкельштейн, хоть и был фальшивомонетчиком, держал дома не поддельные, а самые настоящие доллары. Я проверил их подлинность в банкомате, взяв несколько купюр наугад. Впрочем, я мог этого и не делать, пахли они так, как полагается пахнуть деньгам, и этот ни с чем не сравнимый запах не перепутать ни с каким другим. Мой истосковавшийся по деньгам нос не мог ошибиться. Делиться с Корытниковым я не собирался.

Теперь оставалось решить, что мне делать с этим миллионом. Я мог пойти на некоторые траты. Можно было переехать на новую квартиру.