Ключик я тщательно обработал смоченной в одеколоне ваткой. Он был легок, почти воздушен. На головке ключа монограмма в виде буквы «В». Буква «В» — вторая буква базового латинского алфавита. Bublik. Bagel. Все правильно.

Я продолжал вертеть ключик в руках.

В сказках такими ключами отмыкают волшебные ларцы с камнями-самоцветами. Я повесил его на шею. Вместо крестика. Кресту не место на шее человека, который никак не может определиться, в кого ему верить — в бога или в дьявола.

Корытников позвонил в шесть утра.

— Ну? — спросил он.

— Нас опередили, — виновато прошептал я.

В трубке что-то хлюпнуло. Словно Корытников подавился вишневой косточкой.

— Говорил я тебе, что промедление смерти подобно? — простонал он. — Говорил?

— Ну, говорил.

— Вот он, результат твоей халатности и безответственности! На тебя, оказывается, нельзя положиться! — Голос Корытникова звучал гнусаво, словно он, насадив себе на нос бельевую прищепку, вещал в пустую консервную банку. — Ну, все, теперь всему конец!

— Но ключик при мне, — успокоил я его.

Минуты две я слышал, как Корытников бормочет, считая сердечные капли.

— Никак не привыкну к твоим дурацким вывертам, — наконец произнес он. — Рассказывай.

— А как же конспирация?

— Ну ее к лешему!

— Действительно, нас опередили.

— Не нас! Не нас, проклятый симулянт, а тебя!

— Пусть так. Бублик к моему приходу выглядел неважно… короче, лучше остального сохранилась только голова, да и та, честно говоря, никуда не годилась. Что у тебя с голосом? Простудился?

— Я совершенно здоров! — насморочно запротестовал он. — Храни ключик как зеницу ока. Если ты его посеешь, я застрелюсь! Да, чуть не забыл, этот твой фальшивомонетчик Цинкельштейн выжил. И идет на поправку не по дням, а по часам.

— Я рад за него, — сказал я упавшим голосом, — надеюсь, он вернулся к прежней профессии?

— Можешь опросить его при встрече.

— Москва велика, шансы встретиться невелики.

— Не скажи! Такую встречу тебе могут подстроить.

— Подстраивай, не подстраивай, а узнать меня Цинкельштейн вряд ли сможет: ни по внешности, ни по голосу я не похож на кровожадного Деда Мороза, который спицей щекотал его под ребрами…

— Мне не до твоих дурацких шуток! Да, чтоб не забыть, через полчаса я отбываю.

— Куда?

— На Кудыкину гору.

— Надолго?

Ответа я не дождался. В трубке раздались короткие гудки. Так на время я остался без наставника.

Нежданная живучесть Цинкельштейна меня неприятно удивила, можно даже сказать, разочаровала: на моем боевом счету оставалась лишь одна человеко-смерть. Ряды покойничков — и так немногочисленные — таяли на глазах. Значит, Цинкельштейн жив, и я не убийца? Я почувствовал себя обделенным. Словно из-под меня выбили опору. Так, наверно, чувствует себя хромой, у которого подломился костыль.

Если изо дня в день думать о чем-то постыдном и даже греховном, то сознание постепенно свыкается с этой мыслью, и она начинает жить в тебе, не доставляя особых хлопот.

Так было и с моей мыслью об убийствах. Со временем эта мысль, потеряв остроту и став гладкой, как обмылок, спокойно улеглась на дно моей памяти, не нарушая душевного равновесия. Изыми из моего прошлого историю убийства, и мой внутренний мир пошатнулся бы — настолько я свыкся с тем, что убил человека.

Грех убийства стал частью моего внутреннего мира, он стал частью меня.