Грех убийства стал частью моего внутреннего мира, он стал частью меня. Я тайно носил звание убийцы, я гордился этим, как другой стал бы гордиться боевым орденом или любовной победой. И в то же время ощущение раздвоенности не покидало меня: возможно, виной тому воспитание, а также среда, в которой я вращался всю жизнь. Среди моих друзей убийцы, кажется, не водились. Да и чем тут гордиться? Тем, что я лишил кого-то жизни, отправив в небытие, стерев в порошок чью-то персональную вселенную?..

Глава 11

— Какой-то хрен моржовый прожег мне петардой в шубе дыру, — скулила Тамара Владимировна, когда мы в новогоднюю ночь, уже ближе к рассвету, возвращались домой.

Тамара Владимировна уперлась взглядом в крутой, весь в жировых складках, затылок таксиста и рассмеялась: — А водила, кажется, пьян.

Я посмотрел на затылок таксиста.

— Это ты пьяна, а товарищ водитель трезв и производит очень приятное впечатление, — громко сказал я. Готов поклясться, что складки на затылке шофера разгладились.

— Я не пьяна. Мне шубу жаль. А ты приставал к бабам. Уточню: к одной бабе. И не без успеха.

— Ты же хотела, чтобы я произвел фурор.

Она не нашлась, что ответить, только беспомощно наморщила лобик.

…В «особнячок» мы прибыли за час до полуночи. После кричащей роскоши дворца с граммофоном я уже ничему не удивлялся. То же фальшивое золото, тот же поддельный мрамор, те же якобы венецианские зеркала от пола до потолка и те же люстры с тысячью сверкающих подвесок. Даже раздваивающаяся белокаменная лестница была точно такой же, будто ее за ночь некие сказочные богатыри перенесли из-под Можайска в центр столицы.

В дверях нас встретила сама хозяйка, цветущая женщина в бальном платье с таким рискованным декольте, что у меня закружилась голова. Она была похожа на Вирсавию Рубенса, только одетую по моде петровской эпохи: роскошные телеса красавицы были закованы в сложную каркасную конструкцию и корсет, из которого наружу выпирало то, с чем корсет справиться был не в силах. Взбитый парик был присыпан голубоватой пудрой, а на самом верху его помещалась шляпа-корзина с плюшевым индейским петухом. Все это сооружение находилось в постоянном движении, словно хозяйка приплясывала.

Возле толстушки околачивался верзила с кошачьими усами и с короткой трубкой в зубах, он был в малиновом, расшитом золотом кафтане и болотных сапогах со шпорами. У верзилы были жирные ляжки и «пивной» живот. Он выглядел как карикатурный Гаргантюа Гюстава Доре. Но изображать этот пивосос должен был, по всей видимости, Петра Великого. Он приблизился ко мне и, обдав волной перегара, принялся придирчиво рассматривать мой адмиральский мундир.

— Сдается мне, в этом доспехе в окаянные годы перестройки я Александра Васильевича Колчака представлял, — задумчиво пробасил Петр Великий, ощупывая нечистыми пальцами материю у меня на рукаве.

Хозяйка была по-своему любезна.

— Ах, какой душка! — воскликнула она, крепко схватив меня за обе руки. — Тамарочка, я так за тебя рада!

Тамара Владимировна зарделась от счастья. А хозяйка тем временем доверительно склонила ко мне свою голову с индюком.

— Такие красавцы, — проворковала она со змеиной улыбкой, — в ее сети раньше не попадали, она все больше по суфлерам да осветителям. Она еще не предлагала вам официально зарегистрированного сожительства? Берегитесь!

Я уже было открыл рот для ответа, но Тамара Владимировна опередила меня:

— Не все же тебе без передышки замуж выскакивать, дай попробовать и другим.

Тамара Владимировна отправилась в туалетную комнату, чтобы подретушировать раскисшие глаза, а я стал осматриваться и изумляться.