— Абсолютный адмирал? — я усмехнулся и притянул ее к себе. — Это что-то новенькое.

— Вам не хватает… капитанского мостика. И чтобы вокруг бушевал океан!

Я внимательно заглянул ей в глаза.

— Океан могу организовать, — пообещал я.

— Прямо сейчас?

— Нет, к июню.

— Почему к июню?

— В июне у меня отпуск. Куплю самолет, и мы с вами вдвоем махнем на Гавайи.

Она недоверчиво смеется. Но я-то знаю, что все это не пустые слова.

Тут музыка обрывается, и я веду Риту к столу. Я уже сказал ей все, что хотел. Мимо, шурша шелками, проплывает Бутыльская. Она глазами показывает на Риту и одобрительно улыбается.

…В машине Тамара Владимировна успела прикорнуть у меня на плече. «Как бы мне от нее избавиться?» — думал я озабоченно.

Много лет назад я убил свою жену. Впрочем, не знаю, можно ли назвать это убийством. Я желал смерти своей жене. Был такой грех. Я думал, что именно жена и связанная с ней несвобода мешают мне реализовать свои амбиции. Освобожусь, думал я, и все пойдет как по маслу.

Она была неизлечимо больна и умирала в страшных муках. В клинике, согласно медицинским предписаниям, утвержденным министерством здравоохранения, делали все, чтобы продлить ее мучения. Хотя все — и врачи, и медсестры — прекрасно знали, чем все это рано или поздно закончится. Повторяю, жена была безнадежна. Капельницы, инъекции и даже — какого черта?! — физиотерапия. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Ее крики сводили меня с ума. Весь этот ужас длился и длился, и, казалось, ему не будет конца. Я дал ей яду. Вернее, истолок в ступке две горсти снотворных таблеток. Через день ее и мои мучения закончились. А еще через день в дверях морга я столкнулся с заведующей онкологическим отделением профессором Агнессой Петровной Баженовой, которую за глаза все звали Агрессором Петровной.

— А вы, однако, смельчак, — сказала она, закуривая сигарету. — В прежние времена вас отправили бы на виселицу.

— И правильно бы сделали, — ответил я.

На кладбище я слышал:

— Как она постарела… — скорбно подперев рукой подбородок, говорила какая-то женщина, которую я впервые видел и которая утверждала, что она ближайшая подруга покойницы, — я ее едва узнала, совсем старушка.

А я видел прекрасное лицо, прелестные губы и чистый юный лоб. Казалось, моя жена по ошибке попала на собственные похороны.

Трудно примириться с тем, что человек, с которым ты на протяжении долгих лет делил кров, перестал существовать. Совсем недавно жена ходила по этим комнатам, в шкафу еще висят ее платья, от которых пахнет ее любимыми духами и которые я через неделю, мысленно испросив у нее прощения, свяжу в узел и под покровом ночи снесу на помойку.

Цена свободы всегда высока. И она будет предъявлена тебе в самый неожиданный момент. В цене может быть заложена чья-то жизнь. Хорошо, если твоя. Ценой может оказаться одиночество. Не каждый справится с ним. Хотя я и мечтал всегда жить один, я оказался не подготовленным к жизни без подруги. Я не мог долго пребывать в одиночестве. Но выяснилось это тогда, когда вокруг меня образовалась пустыня, которую, я понял это, мне в одиночку не преодолеть.

И все же надо признать, горевал я недолго. К смерти жены мне удалось отнестись взвешенно и с философским стоицизмом, и не прошло, как я говорил, и недели, как я избавился от всех жениных вещей. То есть абсолютно ото всех. Начиная с пустых баночек из-под питательных кремов, шляпных и обувных коробок, чулок, бигуди, колготок, пудрениц, флакончиков с остатками духов и кончая шубами, портативными записными книжками, всяческими мулине, шалями, перчатками, сапожками и прочими женскими атрибутами, причиндалами и аксессуарами.