— И ты ей веришь?! — я делаю негодующее лицо. Негодующее лицо — это все, на что я пока способен.

Смотрю, Петька продолжает закипать и уже поигрывает топориком.

Ну, все, думаю, конец, сейчас он расколет меня, как полено. Понимаю, что надо срочно предпринять что-то экстраординарное. И тут память приходит мне на помощь: спасительно вспоминаю, что после окончания университета Петька два года оттрубил в Норильске, в заводской многотиражке, где научился пить спирт без закуски, а потом еще два года потел в Асуане, передавая норильский питейный опыт арабским гидростроителям. Попробую отвлечь его воспоминаниями.

— Петя, друг мой первый и единственный! — что есть силы завопил я. И проникновенно продолжил: — В то время как ты в нечеловеческих условиях Советского Заполярья сооружал металлургический гигант, потом под палящим египетским солнцем в одиночку рыл Суэцкий канал, эта гадюка с грузинами шлялась по московским кабакам и цинично вострила себе когти, дабы изувечить благородное лицо моего первого бесценного друга!

Я вложил в свой голос все, что имел за душой: тут была и патетика, и желание жить, и жалкие потуги на юмор, и страх, и неподдельная искренность, сдобренная изрядной долей истеричности.

Это подействовало. Особенно, мне кажется, его зацепили грузины. Петька опять взялся за жену.

— Людка, открой, хуже будет! — хрипел он, потрясая топором. — Ну, погоди же, паскуда!

Жене, окончившей некогда МИСИ, пришлось вспомнить все, что она знала о возведении фортификационных сооружений. Было слышно, как она строит баррикады, как, стеная и громко вздыхая, перемещает мебель, придвигая ее к двери, которую Петьке удалось лишь слегка приоткрыть. Тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы образовалась щель, в которую тут же была вброшена китайская шутиха размером с теннисный мяч. Спустя секунду мы услышали истошный крик, а спустя еще секунду квартиру потряс взрыв, и из спальни повалил густой черный дым. Мы с Петькой принялись чихать.

Сейчас соседи вызовут полицию, подумал я. Встреча с представителями закона не входила в мои планы. Уже через минуту я был на улице.

Вот так мы с Петькой провернули «одно богоугодное дельце».

На следующий день, около десяти утра, Петька, украшенный новыми ссадинами, синяками и царапинами, появился в редакции. Волосы у него на голове стояли дыбом, словно в нее только что угодила шальная молния. Но, против ожидания, он пребывал в прекрасном расположении духа. Петькины глаза радостно сияли.

— Все в ажуре, — объявил он во всеуслышание. — С Людкой помирился.

— И тебя в таком виде пустили в метро?! — изумился Берлин.

— Я шел пешком.

— По мне, лучше добрая война, чем плохой мир, — засмеялся Брагин. — Ты смотрелся в зеркало?

— Я тебе что — красна девица?!

— Ах, Петя, Петя, доведут вас ваши бл…дки до… — запричитала Бутыльская, качая головой.

Я так и не узнал, до чего могут довести Петьку его шалости, потому что в этот момент затрезвонил редакционный телефон. Звонил Иван Трофимович Богданов, маршал бронетанковых войск.

Глава 13

Пятикомнатная квартира маршала похожа на благоустроенный курятник. Иван Трофимович держит певчих птиц. Впрочем, и не певчих — тоже. Птицы его страсть.

У него что-то около полутораста клеток с представителями класса пернатых.