Мне припомнились слова из «Плача Иеремии».

«Отцы наши грешили, их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их», — прочитал я по памяти.

Маршал долго смотрел на меня, потом сказал:

— Не без того…

В другой раз он завел разговор о смерти, что было, вероятно, ему ближе.

— Страшно умирать, но не менее страшно стареть, — Иван Трофимович неожиданно всхлипнул. — Простите… Старики, даже если они маршалы, плаксивы. Одиночество, чтоб ему пусто было. И некого винить, кроме себя. Приснился мне тут сон. Будто мне двадцать семь лет. И все это так убедительно, будто бы и взаправду мне двадцать семь. И мне так радостно и тепло от этого на сердце. Как было когда-то в молодости. Девушка все время вертелась вокруг меня, но не подпускала, синеглазая, неуступчивая, капризная, грудастая, задастая, губки бантиком, таких сейчас нет. А рядом еще какие-то девчонки, такие же грудастые и губки бантиком. И вдруг я понимаю, что мне уже пятьдесят! Ужас! И тут я проснулся. И ничего понять не могу. Я так… я так органично въехал в эти свои двадцать семь и потом в пятьдесят, что перепутал реальность с действительностью. Смотрю на свою руку, а она в склеротических узлах и старческих пятнах, да и какой ей быть, если тебе почти сто! Этот стремительный переход от молодости к старости произошел мгновенно. Умирать неохота, но куда денешься, время-то подходит. Но знали бы вы, как это страшно — помирать! Даже в сто! Говорят, что жизнь продолжается, если она переходит в детей. Но детей мне бог не дал, я одинок, так и помрешь как собака. Я умру, и закончится такое увлекательное путешествие по жизни. Кто это сказал? Я и сам не помню. Сказано красиво, кудряво, а слушать противно…

Да, старик не прост. Вообще в нас укоренилось ошибочное представление об этом почти сошедшем с арены поколении. Мы, порабощенные бытовой электроникой, смотрим на стариков со снисходительным сочувствием. Как на неполноценных детей. А они смотрят на нас как на идиотов.

Старик мне нравился. За короткое время я успел к нему привязаться.

Повторяю, старик мне нравился. Но жалеть его я не собирался.

Глава 14

Когда Дима понял, что за фокусы с Сурбараном его вознаградят ящиком коньяка, он, ни о чем меня не спрашивая, незамедлительно приступил к работе. Дима заперся у себя дома и не выходил наружу трое суток.

Дима жил один. Прежде я у него не бывал. Я ожидал увидеть берлогу одинокого опустившегося человека. С тараканами, батареями пустых бутылок, горами грязной посуды, газетой вместо скатерти, лохмотьями изодранных обоев и заплеванным полом. Я ошибся. Мой наметанный глаз, глаз холостяка-аккуратиста и педанта, как верно подметила одна моя приятельница, с приятным удивлением отметил подчеркнутую чистоту и тот уют, который создает только воспитанный мужчина или заботливая женская рука. Ваза с засохшей розой не портила общего впечатления, намекая на утонченную натуру хозяина дома. Рядом с вазой, опираясь на несоразмерно большой фаллос, стоял медный языческий божок. Видимо, эта тонко продуманная эклектическая композиция была призвана споспешествовать размышлениям о смысле жизни, окрашенным декадентской грустью и мощными эротическими фантазиями.

Мольберт с полотном, прикрытым полотняной тряпицей, стоял в середине комнаты, напротив окна с видом на пустырь, за которым серел бетонный забор кладбища. Что и говорить, мистическое соседство. Соседство с глубоким роковым смыслом. Специально для творческой личности — чтобы почаще задумывался о скоротечности жизни.

Дима изящным движением сдернул тряпку.

— Ну, что скажешь?

Невольно я сделал шаг назад. Что-что, а эффекты Диме удавались. Этого у него не отнять. Копия была великолепна.