Я пришел к выводу, что в игре, которую разыгрывали некие закулисные силы, я, увы, пока не ферзь, а самая обыкновенная пешка. Мною играли. Как известно, чаще всего приносят в жертву легкую фигуру. Это открытие меня отнюдь не окрылило. Вряд ли перевод из разряда охотников в разряд жертв может кого-то воодушевить.

Мой наставник, скорее всего, тоже не ферзь. Но он знается с теми, кто может без труда убрать и полицейского генерала, и администратора знаменитого столичного театра. Смерть Фокина и Тамары Владимировны — их рук дело, это сомнений у меня не вызывало.

Мне предстояло доказать, что на самом деле я самый что ни на есть ферзь. Для этого надо было вести свою игру. Для Корытникова же и его покровителей я по-прежнему должен оставаться легкой фигурой.

В самый критический момент, если такой, не дай бог, настанет, мне предстояло уйти в сторону, подключив свой тайный резерв — умение внезапно исчезать.

Я уже хотел этой плодотворной мыслью завершить вечер и отправиться бай-бай, как раздался телефонный звонок. Я посмотрел на часы. В это время обычно звонила моя подвыпившая подруга.

В наивной надежде, что свершилось чудо и Тамара Владимировна жива, я взял трубку. И… услышал довольный голос Корытникова.

— Ну, как тебе новости?.. Раз, два, три…

— Как тебе это удалось?

— Театры всегда горели и гореть будут. А машины — сталкиваться.

— Открытым текстом в эфире… Ты не боишься прослушки?

— Плевать, сейчас всех подслушивают… Завтра в 11.25 мы вылетаем в северо-западном направлении, — сказал он. — Возьмешь с собой только самое необходимое.

— Спицы брать?

В ответ — короткие гудки.

Глава 21

Манера шутовски воспринимать и обустраивать жизнь придумана давно. Этот жизненный стиль позволяет игнорировать то, что тебя не удовлетворяет, и искусственно выделять то, что может тебе понадобиться и что представляет для тебя интерес. Эта манера живет в некоторых из нас со времен застоя. Столичные «интеллектуалы», эти сладкоречивые противники режима, когда событий не хватало, создавали их на ровном месте. Один такой «интеллектуал» часами болтался в магазинных очередях, с удовольствием ввязываясь в ожесточенные перепалки со старухами. Другой свинчивал вывески госучреждений и украшал ими стены своей квартиры. Третий на спор при всем честном народе купался голышом в Чистых прудах. Четвертый звонил незнакомым людям и рассказывал им анекдоты. Пятый выдавал себя одновременно и за сына академика Сахарова, и за правнука Пржевальского. Если голова кипит от жажды деятельности, а жизнь бедна событиями, сойдет и это.

В то же время манера шутовски воспринимать жизнь помогает бороться со страхом. Все предстает в нереальном свете, словно жизнь — это театр, а ты в нем одновременно и актер, и режиссер, и драматург, и даже зритель. Шутовская манера вроде наркотика: и то и другое становится частью твоей натуры.

…Когда я на минуту задержался у дверей стокгольмского банка, я вспомнил, что манера шутовски воспринимать действительность свойственна и мне. Поэтому я ничуть не волновался. Да и стоит ли сильно волноваться, если все вокруг тебя сцена, а ты актер? Самое неприятное, что может меня ожидать, это отсутствие аплодисментов и оскорбительный свист. И занавес. Занавес опустится в любом случае: и при триумфе, и при провале. В крайнем случае я включу в действие свои тайные способности и просто сбегу.

Накануне мы с Корытниковым сидели у него в номере и обсуждали план действий.

— Операция назначена на завтра, — сказал он и, заметно нервничая, посмотрел на часы.