— Там человек из нижнего номера, сел в библиотеку и играет на компьютере.

— И что? — недоумевала я.

— А вдруг ему нельзя?

— А почему вас это волнует?

— Меня когда на работу брали, велели всё докладывать.

— А в каком это году было?

— В восемьдесят пятом.

— И вы считаете, что с тех пор ничего не изменилось?

— Нет, ну, многое, конечно, изменилось… Паласы поменяли… Плиту дорогую в наш корпус поставили… Телевизоры новые.

Существовал свой фольклор. Например, охрану Ельцина называли «гоблины», а группу «Альфа» — «альфонсы». Сатаров называл Ельцина «шеф». Надо сказать, все, кто сталкивался даже с бумагами, с которыми работал президент, относились к нему с большим уважением. Я пришла из среды, где считалось хорошим тоном поливать власть, но чем больше начинала соображать в шахматной партии российской политики, тем удивительней мне казались президентская гибкость и рисковость ходов. И рассуждения маргинальных интеллектуалов и закомлексованных аналитиков-аутсайдеров начали напоминать презрительно-покровительственное отношение не умеющих переставлять фигуры на доске к шахматным гроссмейстерам.

У меня не было придыхания по поводу властных структур, но, видя, как люди там пашут, какую махину удерживают на себе от бессмысленного и жестокого бунта в стране, функционирующей как одна большая психушка, я научилась отдавать им должное. Каждый из нас в это время отлично понимал, что такое система противовесов в своей семье и своём рабочем коллективе, и, не справляясь с нею, требовал от власти порядка в системе противовесов в стране, являющейся увеличенной в геометрической профессии семье-великомученице.

А кроме того, всё время выплывали детали типа рассказа одноклассника тогда ещё маленькой Маши Ельциной: «У нас никто в классе не хочет жениться на Маше Ельциной — её возит один охранник на „девятке“, все хотят жениться на Маше Боровой — её возят три охранника на „вольве“».

Или история про то, как Ельцин подписывает указ о назначении одного господина в министерское кресло.

— Борис Николаевич, как честный человек, я вас должен предупредить, я — гей, — говорит господин.

— Это кто ж такой? — удивляется президент.

— Гомосексуалист.

— Пидарас, что ли?

— Пидарас, Борис Николаевич!

— Президент России не ночует в постели своих граждан! — говорит Ельцин и подписывает указ.

Женский персонал принял меня хорошо, поскольку я уже принимала участие в программе «Я сама», но с водителями долго не складывалось. Они возили женщин типа Терешковой и жён чиновников. Мой образ был неясен, из-за разных с Олегом фамилий меня долго приписывали к разным членам группы то в качестве жены, то в качестве любовницы.

Как-то мне надо ехать по делам, водитель поднимается на этаж, ставит машину за корпусом, так что её не видно. Я стою у окна и не понимаю, что это водитель.

— Привет, — говорит он.

— Здравствуйте, — отвечаю, опешив.

— Новенькая, что ли?

— Новенькая.

— А Танька что, больше не работает?

— Я не знаю, кого вы имеете в виду.

— Ну, до тебя работала.

— Не знаю.

— Загордилась ты, как сюда попала. Ничего не знаешь.

— Извините, вы, собственно, кто?

— С Профсоюзной я.

— В каком смысле?

— Ну, совсем дурочка? Как только тебя сюда взяли?

— Вы с какой целью приехали?

— Да за какой-то Арбатовой.