Получалось, что от чего ушли, к тому и пришли, только вместо одних богачей появились другие — «красные» богачи, которые во время революции громче всех драли глотки за равноправие. Да и сама она как была подёнщицей, так и осталась.

— Файка, я жду кофе!

Фаина выставила на поднос прозрачную фарфоровую чашку и крошечный молочник с желтоватыми сливками. Время шло к полудню. Сейчас в детском саду готовятся к обеду, и Надя, Валя и Октябрина раскладывают по столам куски чёрного хлеба с повидлом и разливают по кружкам жидкий чай из вёдерного самовара. От одного упоминания Октябрины сердце начинало колотиться короткими злыми толчками, поэтому Фаина постаралась сосредоточиться на варке кофе и думать о хорошем. Например, о Глебе. Турка с кофе покачнулась в руке. Вчера вечером, когда она прибежала за Капитолиной, Надя сказала, что её забрал Глеб.

Глеб! Пришёл! Нечаянную радость испортила мимолётная Надина улыбка, и Фаина нахмурилась:

— И ты отпустила Капитолину с чужим человеком?

— Конечно. А что здесь такого? Он заверил, что отведёт Капитолину к вам домой. Кроме того, он твой друг.

Фаина помчалась домой, в уме давая себе обещания раз и навсегда разобраться с непрошеными визитами непрошеных гостей. Но в комнате с блаженным теплом потрескивала печурка, а Капитолина с Глебом увлечённо рисовали что-то на листке бумаги. При виде Фаины Глеб немедленно встал и чуть виновато объяснил:

— Не гневайтесь на меня, Фаина, но не мог утерпеть. Дело в том, что со мной расплатились весьма необычным образом, — он указал на кастрюльку под подушкой, — настоящим узбекским пловом с тутом и бараниной, а в одиночку такие яства вкушать грустно и невкусно. — Он засмеялся. — Видите, я даже стал говорить стихами.

— Мама, я есть хочу, — с бровками домиком заверещала Капитолина, и Фаина махнула рукой. — Доставай тарелки. Хозяйничай.

От тёплого плова шёл головокружительный аромат трав и распаренного риса. Щедро зачерпывая из кастрюли большой ложкой, Глеб раскладывал плов горкой по тарелкам, а она смотрела на его чуткие пальцы, которые одинаково хорошо умеют гнуть железо и играть на фортепьяно, и думала, что редко когда на душе бывает так хорошо и спокойно.

— Файка, ты что там умерла?

— Иду, Тамара Андреевна.

Фаина понесла поднос с кофе в спальню. Хозяйка в кружевном пеньюаре сидела перед большим зеркалом и, высунув кончик языка, подрисовывала себе брови. Кофе она пила, отставив на отлёт мизинец.

Фаина посмотрела в окно на островерхую башню углового дома, на которую мягко ложились лёгкие тени от зимнего солнца. В прозрачном воздухе неспешно кружились снежные хлопья.

— Ты постирала моё бельё?

— Постирала.

— Опять, наверно, копалась целую вечность. И откуда вас, таких кулём, нанимают? В стране безработица, люди за любую работу цепляются, казалось бы, радуйся, что тебя в приличный дом взяли, старайся изо всех сил. Так нет! Кофе не допросишься!

Во время выволочки Фаина подняла глаза к потолку и тщательно изучила завитки на хрустальной люстре с фарфоровыми плафонами бледно-голубого цвета. Каждую минуту, проведённую рядом с Тамарой Андреевной, ей приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться и не высказать всё, что думается о равноправии и о тех, кто не работает, но ест, причём очень много и сытно. Она с облегчением побежала на звонок в дверь, чтобы принять несколько тёплых судков с обедом из правительственной столовой и отдать обратно пустые и вымытые.

— Файка, чем кормят?

Фаина заглянула под крышки:

— Куриный суп с гренками, тушёная капуста с котлетами и жареная рыба.

— Какая гадость! — С одной накрашенной бровью Тамара Андреевна вплыла в кухню и недовольно уставилась на судки.