– Да!

Тот пропустил мимо ушей его язвительный тон.

– Ладно.

– Пусть сделают побыстрее!

– Тогда позвоните им сами!

– Хорошо. Вы отнесите им контейнер прямо сейчас, а я позвоню.

Коротышка кивнул.

– Будет сделано.

Мора понемногу теряла терпение, что, вообще-то, на нее не похоже. Но новый клиент ее уже просто достал. Нет, он не стеснялся и не выглядел заторможенным. Скорее наоборот, ему с самого начала не терпелось оголиться и похвастаться перед ней, какой у него большой и твердый. Но движения рукой он выполнял торопливо и судорожно. Без чувства и без толка. Мора мягким голосом давала наставления, просила замедлить темп, насладиться ощущениями. Но тот ничего не мог с собой поделать и продолжал дергать правой рукой, как заведенный.

Это зрелище было прямой противоположностью ее ночи с Доном, наполненной упругой нежностью и чувственной лаской. Синхронными движениями их тел.

Смотреть на этого типа все равно, что жевать фольгу или скрипеть ногтями по стеклу. Бр-р!

Наконец, Мора не выдержала. Никогда так не делала, но сегодня сорвалась. Она отстранила его руку и сама взялась за член.

– Ну-ка, дайте, я покажу, как надо!

В ее руке он кончил за считанные секунды.

Амадо сидел на диване и смотрел свою любимую теленовеллу. Денек на асьенде выдался спокойный. Фернандо, как обычно, замышлял какую-то пакость, а Глория пыталась совратить местного падре. Амадо надеялся, что священник не купится на ее дешевые заигрывания. Если уж ты решил посвятить свою жизнь Церкви, тем и занимайся. Это твое призвание.

У Амадо тоже имелось призвание. Он посвятил свою жизнь воровству, прелюбодейству и выпивке. Он олицетворял собою все плотские грехи. Он поклонялся им, принеся свое тело в жертву дьяволу. Ему сначала надо сойти с ума – стать локо, чтобы пойти в церковь и тем самым объявить себя смертным, достойным вечной любви Господа. Так же, как этот падре должен стать локо, чтобы ни с того, ни с сего упасть в объятия Глории.

Видно было, что падре колебался. Его можно понять, если заглянуть в вырез блузки на груди Глории, головокружительно глубокий, как Марианская впадина. Но Амадо все еще ждал, что священник опомнится, явит собою образец целомудрия. Истинному падре негоже забывать высокие устремления, подвигшие его ступить на стезю Господню, и поддаваться соблазну преходящих радостей, какие сулила Глория. Иначе ему уж никогда не служить мессу.

С улицы вошли Норберто и Мартин. Норберто весь перепачкался в земле. Он снял туфли у порога, чтобы не тащить грязь в дом.

– Ола!

Амадо оторвался от телевизора.

– Ола, пендехо! Комо фуэ?

– Бьен. Тодо бьен!

А Мартин добавил:

– Все покайфно!

– Курадо, вато!

По тому, как оба держались, Амадо догадался, что далеко не все покайфно, но не показал виду, решив им подыграть. Мартин помедлил, переминаясь с ноги на ногу.

– Эстеван здесь?

– Уехал домой.

Мартин кивнул.

– Пожалуй, я ему позвоню. Так просто, чтобы отметиться.

– Да, давай-ка, позвони.

– Твоя рука еще здесь?

– В холодильнике.

Мартин опять кивнул.

– Нам надо избавиться от нее.

– Почему?

Тут вмешался Норберто.

– Чувак, это же улика!

– Это моя рука.

– Если копы найдут ее…

– Лас-плакас ее не найдут! Энтьендес?

Амадо бросил на Мартина свирепый взгляд. Но тот не сдавался.

– Эстеван велел нам избавиться от нее!

– Это не его рука!

– Что ты собираешься с ней делать?

Амадо не сумел придумать ответа на этот вопрос.