— Свидетели есть?

— Няня… прежняя, не та, что сейчас… Она их и обнаружила, когда вернулась.

— Давайте начистоту. Если бы ваша жена затеяла бракоразводный процесс, вы бы стали бороться за опекунство над сыном, правильно? Дали бы адвокатам указание раскопать эту историю, чтобы выставить Карен нерадивой матерью?

— Были и другие эпизоды… Однако мне надо возвращаться на службу.

— Минуточку… — Ладонь Серафима легла на его руку. — Вы бы стали бороться за сына?

Том замялся.

— Разумеется.

— Тогда, в качестве возможного решения, она будет вынуждена удалить вас со сцены.

— Решения?

Серафим печально покивал.

Несмотря на то что Тому претило общение с людьми такого сорта, он понял, чем был примечателен этот человек. Он излучал ауру первозданной энергии, игнорировать которую, судя по всему, было бы ошибкой.

— Сказать по чести, я откровенничаю с вами об этих сугубо личных вещах только потому, — высокопарно проговорил Том, — что не верю, что Карен хочет развода. Кроме того, мне представился случай узнать, что она не обладает качествами, необходимыми для совершения убийства. Я слишком ей нужен. Я нужен ей практически во всем.

— У нее есть мотив.

— Что-то я не уверен.

— В чем? В том, что она встречается с этим парнем? Что она занимала эти деньги? Хотите сказать, что это все фантазия? Ей-богу, мы застукали их горяченькими…

Серафим достал из кармана пиджака желтый конверт и положил его на скамейку.

— Здесь все, Том.

— Позвольте мне кое-что вам объяснить, — сказал Уэлфорд. — Моя жена имеет склонность обвинять себя в том, в чем она вовсе не виновата, даже в том, чего не было, — просто невезение, нескоординированность. Возможно, поскольку она воспитана в католической вере, ей кажется, что она должна нести наказание за «грехи». Я говорю о болезни, которой она страдает с малых лет.

— И что? Вы будете ссылаться на ее невменяемость?

— Она начала заниматься самоистязанием еще в детстве, тайком раздирая себе руки и ноги щепками, ножами, стрелками компаса и не знаю уж чем еще. Стала, что называется, «резчицей». Конечно, она всегда это отрицала. Был один доктор, с которым она однажды беседовала. Он сказал мне, что у девочек ее происхождения это не редкость — он употребил выражение «дисфункциональное расстройство». Отец вечно в разъездах: продавал страховки, торговал по мелочи в рассрочку — что угодно, лишь бы подальше от дома. А если возвращался — начинал пить, дебоширить. В конце концов он ушел навсегда. Ей было тогда восемь лет. Мать отыгрывалась на Карен, Карен — на себе…

— Том, — мягко сказал Серафим, — по долгу службы я выслушиваю много историй о горькой судьбе. Но я, хоть убей, не понимаю, почему люди вроде вас женятся на таких женщинах.

— Думаете, вы один? — Том засмеялся, чувствуя, что разговаривать стало легче. — Когда я начал за ней ухаживать (мы познакомились на одной вечеринке в центре города), все наперебой кинулись меня предупреждать, что эта связь до добра не доведет. Красивая, мозговитая, с норовом, но не та девушка, с которой стоит заводить серьезные отношения.

На самом деле Том увидел Карен уже после вечеринки: она стояла на краю тротуара, дрожа от холода, в черном жакетике из шелка «марабу» и в темных очках. Была морозная февральская ночь, и он решил ее подвезти.