Эдди приготовился выслушать одну из историй босса о том, как он рос в Бруклине после Второй мировой войны. Осиротелый беженец из коммунистической Югославии, Виктор Серафимович воспитывался в доме сестры его отца то ли в итальянском Бенсонхерсте, то ли в одном из этих нищих латиноамериканских кварталов. Хендрикс ее уже слышал. Слышал, как он рыл могилы, зарабатывая на жизнь, месил тесто в пиццериях, состоял мальчиком на побегушках у местных гангстеров — старорежимных шепелявых парней, которые помогли ему встать на ноги, когда ростовщичество было самым крутым бизнесом, на котором хорошо наживалась, поддерживая его, организованная преступность.

— Нам правда надо поговорить, — пыхтел Хендрикс. Ему не нравилось, что они удаляются от людных мест. Поговорить можно было где угодно.

— Этот звук напоминает мне о том, что такое голодать — голодать и бояться, когда, блядь, тебе всего пять лет от роду.

— По-моему, Карен с Хейнсом готовятся к отъезду.

— Жара стояла, как сегодня, — продолжал Виктор, игнорируя его реплику. — Я отправился на поиски еды в лес за нашей деревней Гудовац. Было лето сорок первого, тогда все голодали и все боялись. Сербы и хорваты так давали просраться друг другу, что на этом фоне последняя разборка выглядит как долбаный пикник. Представь. Пятилетний мальчишка… Суп из сапога да редкая белка — вот и весь его рацион. А тут — целая россыпь грибов под деревом. И так от них сладко пахнет… До сих пор в ноздрях стоит этот запах.

Виктору снова пришлось остановиться, чтобы Хендрикс смог его догнать и отдышаться. Донат и Рой-Рой держали дистанцию.

— Слышу — наверху какой-то скрип, поднимаю глаза, вижу — все ветки на дереве согнулись под тяжестью тел повешенных… Висят, качаются… Я насчитал девятнадцать, в основном из Гудоваца. Среди них два моих старших брата, Антон и Младин, и дед. Языки наружу, черные, как ягоды, и такие длинные… Я и не знал, что они так далеко высовываются. Грибы, должно быть, вылезли ночью, сообразил я, когда бандиты ушли. А то бы они их повытоптали. И знаешь, Эдди, что самое смешное? Я собрал все до последнего и только тогда побежал домой, чтобы сообщить матери печальную новость.

— А за что их так? — осторожно полюбопытствовал Хендрикс, хотя его интересовало совсем другое: зачем он ему все это рассказывает?

— Их заподозрили в предательстве.

Виктор никогда ничего не рассказывал без задней мысли.

— Тугомир Солдо донес на них усташам — хорватской католической милиции, после чего стал открыто носить их форму. Но креста все-таки не снял, он болтался у него на шее вместе со вторым ожерельем — из глаз и языков православных сербов.

— Матерь Божья! — Детектив невольно отвернулся.

— Я не мог говорить. Но она уже знала. Моя мать была сербиянка, отец — хорват. Смешанные браки тогда не приветствовались. — Виктор зашагал дальше. — Да и сейчас тоже. Знаешь, что такое раздельное вероисповедание, Эд?

Он засмеялся. Хендрикс молчал.

— А что с вашей матерью? С другими родственниками?

— Усташи вернулись и угнали нас в лагерь в Ясеноваце. Будучи католиком и уважаемым местным бизнесменом, мой отец имел какое-никакое влияние. И воспользовался этим, чтобы спасти свою шкуру, отрекся от нас, сказал, что мы ему никто. В лагере ему поручили важную работу — переоборудовать старый кирпичный завод под крематорий.

— Вот говнюк, прости господи! А дальше что?

— Как будто тебе интересно!

— Тогда за каким хреном было все это ворошить? Или это как-то связано с делом Уэлфорда?

Виктор пожал плечами.