Луиза: «Ральфи! Ральфи!» (И тут полил дождь.)

— И что потом? — спросил Хэнк.

— Я положила его голову к себе на колени. Кровь... кровь лилась отовсюду: они изрезали его всего. Потом приехали полицейские. Одни погнались за теми тремя ребятами, а другие стали задавать вопросы.

— У Морреза был нож? — прямо спросил Хэнк.

— У Ральфи? Зачем ему нож? Нет, не было. Кто вам это сказал?

— Те парни заявили, что он выхватил нож и бросился на них.

— Это ложь. Он встал, когда я закричала, и повернулся к ним. Они набросились на него. Нет, у него не было никакого ножа.

— Тогда скажи мне вот что, Луиза. Что он вытащил из кармана? Что сверкнуло?

— Сверк... О! О! Вы имеете в виду губную гармошку, на которой он играл?

Когда Хэнк вышел на улицу, Гаргантюа ждал его у крыльца. С ним был еще один парень в темных очках и шляпе с высокой тульей и узкими полями. Глаз его за очками не было видно. Над верхней губой у него росли неряшливые усики, а под нижней виднелся едва заметный треугольничек редкой бородки. Кожа была очень светлой, почти цвета алебастра, как у испанцев знатного происхождения. На нем была белая рубашка с короткими рукавами и узким голубым галстуком и темно-синие брюки. На правом предплечье — татуировка. Кисти рук большие, а на левом запястье — часы. Он стоял, обозревая тротуар и улицу. Когда Хэнк подошел к ним, он даже не повернулся.

— Это окружной прокурор, Фрэнки, — сказал Гаргантюа, но парень продолжал стоять, не оборачиваясь. — Вы нашли ее?

— Да, нашел, — ответил Хэнк. — Она оказала большую помощь.

Он остановился перед ребятами.

Фрэнки не проявлял никакого интереса, продолжая оглядывать улицу. Темные очки хорошо скрывали его глаза.

— Это Фрэнки Анариллес, — представил Гаргантюа. — Он президент «Всадников». Это он дал название нашему клубу. Я не знаю вашего имени, мистер.

— Белл, — сказал Хэнк.

— Фрэнки, это мистер Белл.

Фрэнки кивнул.

— Рад познакомиться, мистер Белл. Что вас привело к нам?

— Рафаэль Моррез. Я веду расследование этого дела.

— О, да. Умер. Им повезло. Казнить их надо, приятель.

— Мы можем вам такое рассказать об эти проклятых «Орлах-громовержцах», что вы упадете и не встанете, поверьте мне, — вставил Гаргантюа.

— Послушайте, я не знаю, как вы, а я не прочь выпить кружку пива, — сказал Фрэнки. — Идем. Я плачу.

Они направились к Пятой авеню. Оба парня шли особой вихляющей походкой, сунув руки в карман, расправив плечи, высоко держа голову и устремив взгляд прямо перед собой. В обоих чувствовалась такая же небрежная уверенность в себе, как у голливудских кинозвезд. Они знали, кто они такие, и носили свою дурную славу с привычным безразличием, хотя и не без некоторой гордости.

Пытаясь завязать разговор, Хэнк спросил:

— Вам нравится Гарлем?

Фрэнки пожал плечами.

— Конечно.

— Почему?

— Что значит — почему? Я здесь живу. Все меня здесь знают.

— Разве тебя не знают в каком-нибудь другом месте?

— О да, знают, когда я проломлю кому-нибудь башку. — Он, довольный, хохотнул. — Да, меня знают эти итальяшки. Но я не это имею в виду. Здесь все меня узнают, когда я прохожу по улице. Все знают, что я — Фрэнки. Все знают, что я — президент «Всадников».

Пройдя Сто одиннадцатую улицу, они подошли к маленькому бару на Пятой авеню. В двух окнах бара красовалась вывеска, написанная золотыми буквами: «Las Tres Guitak»).

— «Три гитары», — перевел Фрэнки.