— Мне показалось, что сердце Юлиана Витольдовича свободно. Но я, конечно, могу и ошибаться… — Дибич заметил, что Елена пожирает его глазами. Никакая другая тема не могла бы так заинтересовать её. — Я видел влюблённых, дорогая Елена. Он на них совсем не похож. Нальянов, мне кажется, не верит в любовь.

Елена была удивлена и озадачена.

— Как это? — она искренне недоумевала. Не верить в любовь, по её мнению, было всё равно, что сомневаться в том, что в небе есть солнце.

Дибич задумчиво пояснил девице, что многие мужчины, увы, разуверились в любви.

— Кто они? — его карие глаза блеснули. — Бессердечные циники или несчастные люди, пережившие драму страсти? Когда мужчина, утверждает, что не верит в любовь, он никого не хочет подпускать к сердцу. И причина — как раз несчастная любовь. Он прячет боль под маской бесстрастия. Неразделённая любовь унизила его, но признать этого он не хочет. Любить такого мужчину трудно. Насильно от горьких чувств не избавить… — Елена заворожённо слушала. Дибич с горькой и загадочной улыбкой продолжал, — другая причина, — обман. Если в жизни была измена, то вера в светлые чувства сменяется цинизмом, мужчина не верит ни одному слову из женских уст, убедив себя, что любовь лжива, и будет мстить всем за причинённую ему боль.

— Так его обманули? — Елена просто не могла поверить, чтобы такого мужчину можно было обмануть, но Нальянов действительно избегал женщин, она видела это, и слова Дибича звучали правдиво.

Сидя с ним рядом, она теперь рассмотрела этого атташе поближе. Ничего неприятного в нём не было: любезен, неглуп, недурён собой. Домогательства Дибича в Варшаве она отвергла потому, что он, по её мнению, в подмётки не годился Юлиану Нальянову, да и не мог ведь он сам не понимать, что ему нелепо даже сравнивать себя с Нальяновым?

Елена была не глупа, а всего лишь, вследствие юности и неискушённости в делах житейских, несколько наивна. Жизнь ещё не научила её пониманию, что никогда и никто не считает себя ниже другого… пока, опять же, жизнь не вразумит.

В этот же день Андрей Дибич получил от генерала Ростоцкого приглашение на юбилей, который старик явно решил отметить с размахом, а вечером столкнулся с его превосходительством у почты, где старик внимательно проглядывал газеты, правда, читая только уголовную хронику и изучая дело Мейснер.

Генерал, шелестя газетной страницей, недоуменно и восторженно покачал головой.

— Удивительно, судя по всему, ни одного лишнего жеста. Он шёл по следу как борзая, ей-богу, точно нюхом.

Дибич знал, что дело вёл брат Нальянова, и с живым любопытством спросил:

— А Валериан Витольдович душевно похож на своего брата?

Старик улыбнулся.

— Не знаю, это вам, Андрей Данилович, самому лучше приметить. Молодёжь сегодня не особо любит душу-то раскрывать. Валериан Витольдович очень умны-с, Юлиан Витольдович тем же с юности отличались, а вот душевные нюансы — это не про меня-с.

— Нальяновы ведь, я слышал, рано осиротели? — осторожно и мягко спросил дипломат.

Ростоцкий кивнул.

— Да, и пятнадцати старшему не было, а Валериан — на два годка, почитай, моложе. Такое несчастье.

Тон дипломата стал ещё мягче.

— А что произошло?

— Она по ошибке не ту микстуру выпила. Спасти не смогли.

Приглашение на ужин и пикник, узнав, что там будет и Юлиан Нальянов, Дибич принял.

— Великий принцип «реабилитации плоти» — это попираемое обществом понятие мы оправдываем как выражение закона любви и гармонии мира. Гармония эта — в равенстве всех вопреки предрассудкам, порождённым их собственным невежеством и разъединяющим людей на сословия и классы! — Мария Тузикова села под аплодисменты публики.