Маниакис почувствовал себя так, словно разом хлебнул полкувшина вина.

Но вместе с его именем многие выкрикивали имя Генесия. Интересно, подумал он, почему же тогда не слышно взаимных угроз и проклятий, не видно драк и поножовщины между защитниками старого Автократора и сторонниками претендента на это звание? Ему все стало ясно, когда сквозь неразборчивый гам вдруг прорезался отчетливый возглас:

— Автократор Генесий пытается бежать из города!

— О Фос! — прошептал Маниакис.

Охватившее его чувство триумфа пьянило куда сильнее, чем любое вино, когда-либо выжатое из винограда. Чувство, близкое к этому, он испытал лишь однажды, когда войска, которыми командовали его отец и он сам, помогли Шарбаразу разбить Смердиса и вернуть себе трон Царя Царей Макурана. Но в тот раз все было иначе, ведь тогда он сражался ради чужой выгоды. А теперь награда, если только он сумеет ухватить то, что лежит уже совсем рядом, будет принадлежать ему одному.

— Не дайте ему скрыться! — крикнул он, обращаясь к толпе на берегу. — Пятьсот золотых тому, кто бросит Генесия, живого или мертвого, к моим ногам!

Эти слова всколыхнули толпу. Большинство продолжало кричать, приветствуя близкое падение ненавистного правителя. Но некоторые, более практичные, а может быть, просто более жадные, начали проталкиваться прочь от пристани, чтобы начать охоту на теперь уже бывшего императора. Маниакис удовлетворенно кивнул. Чем больше народу покинет пристань, тем легче будет ему высадить своих людей и захватить контроль над столицей.

— Табань! — выкрикнул командир гребцов. «Возрождающий» замедлил ход и плавно остановился у причальной стенки. Моряки выпрыгнули на пристань и быстро пришвартовали дромон. Как только с корабля на берег перебросили трап, Маниакис поспешил к нему, желая ступить на берег первым. Но моряки оттеснили его назад, а один из них сказал:

— Подожди, величайший! Позволь нам сперва убедиться, что наверху, на пристани, ты будешь в безопасности.

Угрожающе размахивая ножами и дубинками, человек двенадцать моряков начали тесной группой подниматься по трапу.

— Дорогу Маниакису Автократору! — громко кричали они.

Толпа зевак подалась назад, уступая нажиму моряков, хотя многие в этой толпе были вооружены куда лучше них.

Лишь после того, как моряки расчистили место на пахнущем смолой настиле пирса, они пригласили Маниакиса следовать за ними. Сходя с трапа на пристань, он обнажил меч и сказал:

— Я не вложу это лезвие в ножны до тех пор, пока тиран Генесий не будет обезглавлен!

Как он и надеялся, его слова были встречены одобрительным ревом толпы. Несколько человек принялись возбужденно размахивать оружием, для чего требовалась определенная смелость: в качестве наказания за применение меча на улицах Видесса виновным отрубали большие пальцы рук.

Курикий с Трифиллием поднялись по трапу вслед за Маниакисом. Трифиллий пал на колени; но не с целью сотворить проскинезис перед Автократором, а для того, чтобы пылко поцеловать настил под ногами. Ни смола, кое-где выступившая из брусьев, ни белые потеки птичьего помета нимало не смутили вельможу.

— Да будет благословен Фос! — воскликнул он. — Наконец-то я дома!

Неподдельная искренность этих слов вызвала почти такой же громкий одобрительный гул толпы, как и слова Маниакиса.

Маниакис обратился к ближайшему смышленому на вид горожанину:

— Давно ли войско, которым командует мой двоюродный брат Регорий, стоит под стенами города?

— С позавчерашнего дня, высокочтим… ах, прости, величайший! — ответил тот и добавил:

— Стража на стенах не пыталась атаковать твоего кузена, но и не пропустила его в город.