- Михаил Яковлевич может возбудиться еще больше. - пояснил второй шнырь. А потом, когда действия препаратов нейтрализуются, если все будет нормально, наш лепила будет скорее в подавленном, нежели каком другом состоянии.

- Ничего, переживет!

Лакшин уже прикинул, стоит ли так рисковать, и вынес решение - нужно.

Врачи-преступники, немедленно приступили к делу. Невесть откуда появился шприц. Его наполнили бесцветной жидкостью и, невзирая на протесты Поскребышева, о которых тот забывал после их произнесения, вкололи ему в район ниже спины.

Результат сказался лишь через минуту-другую. Зековский врач закрутил головой и его словесное извержение приобрело смысловую нагрузку:

- Ах, какое прекрасное состояние!.. Хотя почему прекрасное? Ничего прекрасного уже нет! Все как обычно...

Кто посмел?!

Слегка затуманенные очи Михаила Яковлевича распахнулись и встретились с жестким взглядом Лакшина.

- Я. - коротко сказал кум. - Еще будут вопросы?

- Эх, Игнат Федорович, - вздохнул притихший лепила, - Знали бы вы как...

- Не знаю, и узнавать не собираюсь. - резко оборвал Поскребышева майор. Извольте пожаловать на вскрытие.

Врач демонстративно свалился на стул:

- А известно ли вам, товарищ майор внутренних войск, - со смешанной злобой и горечью произнес Михаил Яковлевич, - что оные мною были успешно произведены не далее чем прошедшей ночью.

- И поэтому я застал вас в таком состоянии?

- Отчасти. Мне нужно было и снять стресс, и компенсировать всенощное бдение.

- На счет второго - принимаю. Но с первым вы, Михаил Яковлевич, явно переборщили.

- Согласен. - чуть не радостно закивал военврач. - Но у всех у нас есть небольшие недостатки, которые, изволю подчеркнуть, одновременно и суть продолжение наших достоинств, и оттенение наших весьма положительных качеств.

- Давайте от философии перейдем к делу. - предложил Лакшин. - и сделаем это без лишних свидетелей, которые, как мне недавно стало известно, трезвонят по зоне о каждом, Михаил Яковлевич, вашем слове.

Шныри разом изменили цвет лица. Один слегка посерел, другой налился краской.

- Давайте, катитесь отсюда! - раздраженно проговорил Поскребышев. - Я после разговора с сим достойным мужем буду иметь прочищение вам мозгов с помощью арсенала методов допотопной психиатрии!

- Может не стоит так круто? - поинтересовался кум, когда врачи-зеки пробками вылетели из кабинета.

- А, - лепила наморщил нос, - я так, попугиваю... Наказывай их, не наказывай, все одно трезвонить будут.

А на счет вскрытий... У первого все как в прошлый раз. Следы побоев. Сломанные ребра. Выколоты глаза, ты и сам это видел. Правда, били его меньше, чем вчерашнего. Да...

А второй... С ним и так все ясно. Аутодекапитация.

- Чего? - кум не смог с первого раза проглотить мудреный научный термин.

- Самостоятельное усекновение головы. - расшифровал Поскребышев. - В кармане его куртки я нашел записку. Она подтверждает - самоубийство.

- Что за записка? - встревожился Игнат Федорович, - Где она?

- Да вот, кажется... - медик порылся в карманах и извлек сложенный вчетверо и изрядно помятый тетрадный листок.

Лакшин выхватил бумагу из пальцев Михаила Яковлевича и развернул: "Я иду на это добровольно, - писал покойный осужденный Медник, - без всякого постороннего давления. Причина же вас, козлов, сук... - далее следовало несколько строчек ругательств по отношению к ненавистным ментам, - не касается. Блатной Сват."

Оперативнику сразу бросилось в глаза, что добровольность самоубийства упомянута дважды. Из этого можно было сделать лишь один вывод - Медника заставили. Кто? Крапчатый. Больше некому. Почему? Вот это вопрос. Не из-за того же, на самом деле, что Сват мутил мужиков и подбивал их забить на работу?

- А руки ты его смотрел? - кум оторвался от записки и внимательно уставился на Поскребышева.