Все это были для Лакшина одновременно и интересно, как факт психологический, и совершенно бесполезно для идущего расследования. Даже если кто-то и был честен, на самом деле обнаружив чьё-то отсутствие ночью, эта крупица истины неизбежно затерялась бы в ворохе лжи.

- Господи, с кем приходится работать! - воскликнул оперативник, просматривая шестой десяток интимных откровений, написанных под чью-то диктовку.

Солнце, давно подбиравшееся к стопе писем, наконец коснулось их своим лучом и Игнат Федорович вдруг захотел, чтобы этот свет воспламенил бумагу, чтобы все эти бездарные писульки сгорели бы вмиг в очищающем стол и мысли пламени. Но ничего подобного не произошло, и пятно света продолжило свое движение, постепенно наползая на кипу конвертов, следуя своим правилам внутреннего распорядка, отменить которые никто из людей был не в силах

Последние письма майор просматривал вскользь и едва не пропустил то, что было действительно важным. Это послание было без подписи и разительно отличалось ото всех предыдущих. Всего три слова: "Дыбани пакши усеченного." В переводе на нормальный язык это значило что куму надо осмотреть руки покончившего с собой Свата.

Оставив доносы на столе, зекам сюда было не добраться, а прапора не были приучены заглядывать в запертые кабинеты, Лакшин помчался в лагерную санчасть. Михаил Яковлевич как раз закончил обход стационарных больных и теперь давал наставления шнырям санчасти, двум зекам с высшим медицинским образованием, имевшим, к тому же, опыт и стаж работы несколько больший, чем у капитана Поскребышева.

Лепила был неестественно оживлен и балаболил, перескакивая с одного на другое с непостижимой легкостью:

- А, товарищ майор! Вам знакомы эти господа? - Михаил Яковлевич простер шуйцу в направлении своих шнырей. - Представляете, туберкулезник подцепил пневмонию! Что делать, когда приходится экономить даже хлорку! Да и пенициллин с истекшим сроком хранения, хотя его активность понизилась лишь ненамного.

Игнат Федорович решил не искать выпущенные врачом связующие звенья, спросив напрямую:

- Вскрытие было?

Но Поскребышев словно не слышал:

- Лечение - это комплексный процесс. А душа, особенно в такой обстановке, должна исцеляться на раз. Анастезия же к душевным недугам неприложима.

- Что с ним? - кум повернулся к осужденным медикам.

- Стимуляторов обдолбался. - ответил один из шнырей.

- Наркотик?

- Почти.

Лакшин не стал вдаваться в детали, хотя он считал, что лекарство, или химикат, действующий на психику, это либо наркотик, если к нему привыкают, либо не наркотик, коли привыкания нет.

- Можно с ним чего-нибудь сделать? - под продолжающийся словесный понос Михаила Яковлевича спросил опер.

- Ему и так хорошо. - заметил второй шнырь.

- Можно. - кивнул первый. - Все что угодно.

- Мне не нужно "что угодно", - вспылил Игнат Федорович, - Мне нужно чтобы этот кусок костей с мясом мог исполнять свои обязанности! Чтобы у него мозги на место встали! Ясно, граждане осужденные?

- Срочно? - поинтересовался первый медик.

- Да, мать вашу!.. - сорвался Лакшин. - Срочно! Немедленно! Полчаса назад!

- Но от успокаивающего у него может возникнуть парадоксальный эффект. - все еще абсолютно спокойно говорил зек.

- Что это такое? - кум уже досадовал на себя за то, что дал волю нервам и, вспомнив, что несмотря на робы под белыми халатами, эти люди давали клятву врача, первой заповедью которой, насколько знал Игнат Федорович, являлось "не навреди".