Я забыл упомянуть, что рано утром мы получили уведомление об изъятии дела из ведения пажей и передаче его на рассмотрение Верховного Уголовного Суда Высокопрыгии.

У двери нас встретил бригадир Прямодушный, где мы тотчас оказались среди десятка угрюмых и засаленных адвокатов, явно желавших за обычную мзду выступить в защиту чужестранца. Но я решил, если дозволит суд, сам защищать капитана, так как меня томило предчувствие, что спасти нас может лишь напоминание о законах гостеприимства, а не юридические тонкости, к которым могла бы прибегнуть защита. Однако бригадир выразил желание помочь мне без всякого вознаграждения, и я не счел возможным отказаться от его услуг.

Не стану описывать выход суда, процедуру отбора присяжных и чтение обвинительного заключения, ибо, когда дело идет всего лишь о внешней форме закона, между цивилизованными странами нет существенной разницы: все они рядятся в одну и ту же видимость правосудия. Первый пункт обвинения (к несчастью, их было два) гласил, что Ной злоумышленно покусился на королевское достоинство, пустив в ход «палки, кинжалы, мушкеты, фальконеты, духовые ружья и прочее запрещенное законом оружие, а главное — язык, то есть прямо в лицо его величеству заявив, что его величество обладает памятью, и т. д., и т. п.». Второй пункт, повторив преамбулу первого, обвинял честного охотника на котиков в том, что он «в нарушение закона, в поругание нравов и общественного порядка преступным образом оскорбил ее величество королеву, заявив, что ее величество не обладает памятью», и т. д., и т. п. На оба эти обвинения защита ответила: «Не виновен».

Мне следует оговориться, что мы с бригадиром Прямодушным оба заявили о своем праве защищать Ноя по старинному закону Высокопрыгии в качестве его ближайших родственников — я, как собрат-человек, а бригадир — через усыновление.

Когда все предварительные формальности были выполнены, генеральный прокурор приготовился излагать доказательства, но тут встал мой коллега Прямодушный и заявил, что он желает сберечь драгоценное время суда признанием фактов и что защита намерена всецело опираться на закон. Он напомнил, что, согласно законоположениям Низкопрыгии, присяжные правомочны выносить суждение о применимости закона, а не только о фактах, и что он и его брат Голденкалф вполне готовы доказать, что в этом деле закон на их стороне. Суд принял это заявление, и факты были сообщены присяжным как доказанные, хотя главный судья указал по этому поводу, что в одном смысле присяжные, несомненно, правомочны выносить суждение о применимости закона, но что, помимо этого, есть и другой смысл, согласно которому они не правомочны судить об этом, в чем с ним не согласился барон Длиннобородый. Последний заявил, что присяжные правомочны судить о применимости закона как раз в упомянутом «другом смысле», но не в вышеуказанном «одном смысле». Как только это затруднение было улажено, генеральный прокурор встал и начал обвинительную речь.

Вскоре стало ясно, что наш противник обладает весьма глубоким философским умом. Он начал с живого и яркого описания мира до разделения его обитателей на нации, племена и роды, когда мир в своем развитии дошел еще только до человека, то есть до стадии куколки. Далее он показал, как люди постепенно образовали общины и подчинились законам цивилизации, или, иначе говоря, общества. Затем он слегка коснулся различных ступеней развития человеческих учреждений и мало-помалу добрался до основных принципов того общественного строя, какой существует у моникинов. Выдвинув несколько общих положений, непосредственно связанных с этим предметом, он перешел к той части указанных основных принципов, которые имеют касательство к правам монарха. Он разделил их на «королевские прерогативы», «права королевской особы» и «права королевского сознания». Тут он опять весьма успешно сделал несколько обобщений — настолько успешно, что никто из его слушателей уже понятия не имел, к чему он клонит.