Тут генеральный прокурор обратил внимание суда и присяжных на закон третьего года царствования короля Первородного VI, по которому лицо, приписавшее его величеству ту или иную способность и совершившее это с преступным умыслом нарушить спокойствие государства, подвергается отсечению хвоста без напутствия священнослужителя. На этом обвинитель закончил свою речь.

После того, как оратор вернулся на свое место, наступило торжественное молчание. Сила его доводов, логичность и неоспоримая юридическая обоснованность всего, что он говорил, произвели большое впечатление, и я заметил, что Ной принялся ожесточенно жевать табак. Однако после приличной паузы бригадир Прямодушный, который, несмотря на свой воинский чин, был, как оказалось, лишь практикующим адвокатом из города Бивуака, торговой столицы республики Низкопрыгии, встал и потребовал слова. Тут суду вдруг вздумалось заявить, что данный адвокат не правомочен выступать в Высокопрыгии. Мой брат Прямодушный немедленно указал судьям на закон об усыновлении и на ту статью уголовного кодекса, которая разрешает обвиняемому выступать через посредство ближайшего родственника.

— Подсудимый, — спросил тогда главный судья, — вы слышали заявление защитника. Желаете ли вы передать ведение защиты вашему ближайшему родственнику?

— Да кому угодно, ваша честь, — ответил Ной, яростно пережевывая свой возлюбленный табак. — Да кому угодно, мои почтенные, лишь бы он сделал это хорошо и недорого.

— Принимаете ли вы Арона Прямодушного в качестве одного из своих ближайших родственников, как это положено по закону, и если принимаете, то в качестве кого именно?

— Принимаю, принимаю, ваша честь, принимаю душой и телом, и, если вам угодно, то бригадира я принимаю в качестве отца, а вот этого моего собрата-человека, моего испытанного друга сэра Джона Голденкалфа, принимаю в качестве матери.

Суд выразил свое официальное согласие, которое вместе с этими сведениями было занесено в протокол, и моему брату Прямодушному было предложено приступить к защите.

С другой стороны, институты Высокопрыгии таковы, что политическим их следствием является следующее положение: король не может ошибаться…

— Прошу прощения, брат Прямодушный, — прервал его главный судья, — это не следствие, но предпосылка, и к тому же считающаяся доказанной. Это — высший закон государства.

— Благодарю вас, милорд, — продолжал бригадир. — Это подтверждение из уст вашей милости еще более укрепляет мою позицию. Итак, джентльмоникины присяжные, то, что монарх не может ошибаться, является законом. Таким же законом — их милости поправят меня, если я ошибаюсь, — таким же законом является и то, что монарх—кладезь чести, что он объявляет войну и заключает мир, творит правосудие, следит за исполнением законов.

— Еще раз прошу прощения, брат Прямодушный, — снова прервал его главный судья. — Это не закон, а прерогатива. Прерогатива короля — осуществлять все перечисленное, но это отнюдь не закон.

— Должен ли я понимать вас в том смысле, милорд, что суд делает различие между прерогативой и законом?

— Вне всякого сомнения, брат Прямодушный! Если бы все, что признано прерогативой, было также законом, мы бы далеко не ушли.

— Прерогатива, с позволения ваших милостей, определяется как «исключительная или особая привилегия» (Джонсон, буква П, страница сто тридцать девять, пятый абзац снизу; издание то же). — Все это бригадир произнес медленнее, чтобы барон Длиннобородый успевал делать заметки.