Едва начальник порта возвратился на берег с известием о том, что чужеземный корабль привез милорда Балаболо, миледи Балаболу и доктора Резоно, публика на набережной и на улицах пришла в неистовый восторг. Вскоре король — то есть его старший двоюродный брат — приказал приветствовать своих именитых подданных как положено. Депутация молодых лордов, надежды Высокопрыгии, явилась встретить своего собрата, а цветник прекрасных девиц благородного рождения окружил улыбающуюся грациозную Балаболу, осыпал ее ласками и всяческими изъявлениями радости. Им обоим было подано по лодке, и они покинули нас в сопровождении приличествующего эскорта, даже не простившись. Мы извинили благородной паре эту забывчивость, так как они были вне себя от радости. Затем показалась длинная процессия моникинов с большими номерами и только кабинетно-коричневого цвета. Эти важные ученые явились, как депутация от Академии, пославшей целых сорок своих членов приветствовать доктора Резоно. Встреча между этими друзьями моникинских принципов и науки прошла по всем требованиям высшего разума. Каждая секция (а их в Академии Высокопрыгии — сорок) прочла адрес, а доктор достойно отвечал на все, каждый раз выражая те же чувства, но разнообразя тему путем перестановок, подобно тому, как словари составляются остроумным комбинированием двадцати шести букв алфавита.

Доктор Резоно удалился со своими коллегами, к моему изумлению, обратив на капитана Пока и на меня не больше внимания, чем при таких же обстоятельствах в какой-нибудь высокоцивилизованной христианской стране собрание ученых обратило бы на случайное присутствие двух обезьян. Я усмотрел в этом дурное предзнаменование и почувствовал себя так, как подобало сэру Джону Голденкалфу, баронету из Хаусхолдер-Холла, подданному королевства Великобритании, но тут мои чувства были заглушены в зародыше прибытием двух чиновников — от ведомств Регистрации и Циркуляции. На обязанности последнего лежало выдать нам паспорта для доступа в страну и передвижения по ней, после того, как первый надлежащим образом зарегистрирует наши номера и цвета таким образом, чтобы с нас можно было взыскивать налоги.

Чиновник-регистратор, имевший большой опыт, действовал очень решительно. Он сразу же определил, что я составляю особый класс, в котором, разумеется, являюсь номером первым. Капитан и два его помощника образовали другой — под номерами 1, 2 и 3. Бобу также был присвоен особый класс и честь носить № 1. Наконец, вся команда также была объединена в одном классе, а номера им назначались по росту, так как за матросами регистратор признал только физические достоинства. Далее пришел черед важному вопросу о цвете, от которого зависело положение самого класса или касты, тогда как номера только указывали на положение внутри него. После долгого обсуждения и множества вопросов я был зарегистрирован как «№ 1, телесного цвета». Ной — как «№ 1, цвета морской воды», и соответственно его помощники—№ 2 и 3; Боб — как «№ 1, мутного цвета», а матросы — как «№1, 2, 3 и т. д., смоляного цвета».

Затем чиновник подозвал своего помощника, который подошел к нему с чем-то вроде раскаленной докрасна вязальной спицы, чтобы поставить на каждом из нас по очереди официальное клеймо. К счастью для всех нас, Ной был первым, кому было предложено раздеться и приготовиться к операции. В результате раздались выразительные проклятия и протестующие возгласы, которыми старый охотник неизменно разражался при всяких новых требованиях к его особе. Речь капитана по данному поводу можно разбить на разделы, искусно украшенные обычными сильными образными выражениями. Он не скотина, чтобы клеймить его как лошадь, и не негр, чтобы обращаться с ним как с рабом. Он не видит смысла в нанесении знаков на людей, которые и так достаточно отличаются от обезьян.