— Буга, не лезь в это дерьмо.

— Мы оба в нем по уши.

Загоруйко сходил наверх и вернулся с ящиком пива и с двумя веревочными концами.

— Если не можешь, — сказал Буга, — я не обижусь.

Управлюсь сам.

— Дождь собирается, — сообщил Загоруйко. — Что ж, я знаю человека, который тебе нужен.

— Кто такой?

— Он в прошлом году Зону раздолбал. Слышал эту историю?

— Слышал. Но говорили, тот парень загнулся.

— Жив-здоров. Он двужильный. Но к нему нужен ход. Если сошлешься на меня, он с тобой говорить не станет.

— Почему?

— Я для него предатель. С предателями не разговаривают. Их расстреливают. Как и их посланцев. Хотя сам он от Конторы тоже откололся. Гордый очень, как и ты. Но не такой дурной.

— Он может помочь?

— Если не он, то никто. Мы с тобой, Буга, против него даже не суслики. Его фамилия — Гурко.

Когда Саня Загоруйко заговорил об этом человеке, голос у него потеплел и в глазах появился мечтательный блеск, как у собаки, которая вспомнила, где зарыта мозговая косточка.

— Телефон дашь?

— С одним условием.

— Да?

— Если со мной что случится, собственноручно взорвешь "Горыныча" к чертовой матери.

— Сделаю, — пообещал Захарчук.

...Перед тем как ехать на встречу, Захарчук позвонил в офис. С некоторых пор у них с хозяином установился такой порядок: он объявлялся каждые два-три часа и докладывал обстановку. Сумской нуждался в этих звонках, хотя большей частью они были бессмысленны.

Буга опасался, что у Бориса Исааковича сдают нервы.

Причем надломили его не пять миллионов (чудовищная в представлении Буги сумма), которые он передал вымогателям, а недавний случай с Клариссой. В ювелирном магазине (на улице дежурили трое бойцов) к ней подошел улыбающийся красивый молодой человек и с изящным поклоном вручил конверт с фотографиями.

— Что это?

— От вашего поклонника, мисс. Просили передать.

— От какого поклонника?

— Не велено сказывать.

Кларисса начала разглядывать слайды прямо в магазине, но тут ее прохватил колотун, и досматривала снимки она уже вечером вместе с мужем. Фотки (числом тринадцать) были подобраны со вкусом и выполнены в элегантном сюрре, и все бы ничего, если бы не одна общая леденящая подробность. На всех слайдах, будь то Новодевичий монастырь или тенистая аллея, спускающаяся к покрытому кувшинками пруду, или скверик у Большого театра, с группками озабоченных педиков, или просто изумительной прелести ромашковый луг, — повсюду обязательно присутствовала отрубленная, хохочущая голова Бориса Исааковича, родная до слез. Голова на снимках пребывала в разных положениях: то посаженная на кол (у стены монастыря), то катящаяся по лесной тропинке, как мяч, то плавающая среди кувшинок на нежной глади пруда, а то и вовсе угодившая под копыта каменного коня; но особенно она впечатляла, воздетая на простертую длань бывшего вождя революции Ульянова-Ленина. И везде Борькина голова именно давилась зловещим смехом, будто довольная, что наконец-то ей повезло.

— Ну и что? — спросил Сумской, ознакомясь с оригинальной коллекцией. — Обыкновенный фотомонтаж. Рассчитано на идиотов... Меня другое интересует. Почему ты принимаешь всякую гадость от незнакомых людей?

— Фотомонтаж? — удивилась Кларисса, с трудом преодолевшая истерику. — Но это же твоя голова, милый? Или же не твоя?

И тут она впервые чудно захихикала, вобрав голову в плечи, словно ее переехал трамвай. Банкира враз перекосило. Позже он признался Буге, с которым взял привычку делиться самым сокровенным, что не возможность потери состояния и не туманность перспективы его угнетают больше всего, а именно это ни с чем несообразное кудахтанье жены, издаваемое ею всякий раз, как она на него взглядывала.