— Как раз имеет, — не пошевелившись заявила Аяпель. — Но что плохого мы сделали?

— Дотронулись до него.

Канарец боялся этого ответа, и потому его не удивило, что Кимари говорит так уверенно.

— Это не имеет значения, — заявил он. — Вы не понимали, что делаете.

— Не понимали. Не понимали, и это не имело значения. Но через некоторое время мы поняли, и это стало иметь значение.

— Но этого больше не повторится.

— Да. Не повторится.

— Тогда в чем же дело?

— Я хочу, чтобы повторилось.

— Да ладно тебе, Кимари! — отмахнулся канарец. — Или ты в самом деле так плохо думаешь о своих богах, что считаешь, будто они способны устроить столь страшное бедствие из-за такого пустяка?

— Наш проступок намного серьезнее, чем если бы это сделал кто-то другой, — ответила она. — Мы — избранницы Мусо. Мы храним его кровь.

— Кровь? Чепуха! Это же просто зеленые камни. Красивые, не спорю, но всего лишь камни.

— Замолчи! — вмешалась Аяпель. — А не то он еще больше разозлится.

— Еще больше? — изумился Сьенфуэгос. — Скорее я рожу ребенка!

— Для тебя что, нет ничего святого?

— Для меня многое свято, — неохотно ответил он. — И в первую очередь — ты, и я не позволю тебе казниться за то, что на самом деле всего лишь явление природы, — он нервно ходил взад-вперед, словно медведь по клетке. — Да, произошло землетрясение, согласен! Мы до смерти перепугались и подумали невесть что! Тоже согласен! Но это еще не причина, чтобы винить себя во всех смертных грехах.

Они смотрели на него с таким ошарашенным видом, словно канарец внезапно заговорил на чужом языке, и они не понимали ни слова. Наконец, после долгого молчания Аяпель спокойно произнесла:

— Оставь нас! Нам нужно подумать.

— А я не хочу, чтобы вы думали.

— Нам придется... — ее тон не предполагал ответа. — Пожалуйста!

Сьенфуэгос понял, что сейчас их бесполезно в чем-либо убеждать, и, ворча что-то себе под нос, ушел на другой край острова и стал молча смотреть на картину страшного опустошения, в мгновение ока сменившую мирный и спокойный пейзаж.

— Черт бы их всех побрал! — ругался он. — Черт бы побрал этого Мусо, Акара и всех прочих, кто развлекается, отравляя мне жизнь! Только-только все стало налаживаться...

Это было, вне всяких сомнений, самое счастливое время в его жизни, и теперь тяжело было признать, что оно так внезапно и трагично закончилось, но канарец перенес уже достаточно страданий, и горький опыт не позволял ему тешить себя надеждой, что все останется по-прежнему.

Пакабуи были, несомненно, мирным и гостеприимным народом, но при этом глубоко суеверным, а потому весьма вероятно, что очень скоро они обвинят в случившемся рыжего вонючего чужеземца.

— Боюсь, мое счастливое будущее пошло прахом, — сказал он себе. — Вопрос лишь в том, куда теперь держать путь.

Сьенфуэгос лег на спину, глядя в небо, по-прежнему безмятежно-чистое, без единого облачка. Спустя два часа он с изумлением обнаружил, что все это время крепко проспал, несмотря на серьезность свалившихся на него проблем. Единым махом он вскочил на ноги и встряхнулся, что всегда помогало собраться с мыслями в самых неблагоприятных обстоятельствах.

Кимари и Аяпель по-прежнему сидели там, где он их оставил. Сьенфуэгос подошёл к ним и беззаботно воскликнул:

— Я ухожу!

— Почему?

— Потому что пакабуи наверняка захотят меня убить.

— Это же бред! — заявила Аяпель. — С чего бы им тебя убивать?

— За то, что я хотел украсть яиты, и Мусо разозлился и заставил землю трястись.