Теперь, получив свободу маневрирования, немцы стреляли хорошо. Даже очень хорошо!

«Слава» в нетерпении боя расклепала цепи и навеки погребла свои якоря на грунте. Машины линкора стойко держали его корпус между отмелей и течений. Каперанг Антонов передвигался по рубке шажками мелкими, словно обутый в спадающие шлепанцы. Его ладони любовно обласкивали матовый никель рукоятей боевого телеграфа.

Комиссар Тупиков ясно видел, как выпирало навстречу эскадру противника, над дредноутами вскидывало плотные шапки дыма.

– Ну, отец – так и сказал: «отец», – выкручивайся!

Железные стенания брони наполняли корабль. «Неужели опять Цусима?» Но сознание беспомощности перед мощью противника не терзало людей, – даже в гибели ощутим острый привкус победы. Антонов правой рукой толкнул рукоять телеграфа вперед. Левой рукой рванул рукоять на себя. Машины линкора стали работать на «раздрай». Заворочались гигантские шатуны, толкая винты в разные стороны, отчего «Слава» развернулась на «пятке».

– Лучшего мне ничего не придумать, – сказал Антонов…

«Слава» пошла на врага кормой вперед!

Кормовая башня стала теперь носовой, а молчавшая носовая переместилась в корму. Карпенко позвонил лейтенанту Иванову:

– Ваденька, желаю хорошо отстреляться. А мы сидим, как на чемоданах. Ждем вот: может, где-либо еще понадобимся…

Приказ на башню Карпенко последовал от комиссара:

– Лейтенант, на казематы в шесть дюймов еще в начале боя подали ныряющие снаряды. Ну их к бесу! Побросайте-ка за борт.

– Да, да, голубчик, – добавил в телефон Антонов. – У этих снарядов слишком капризные взрыватели. Чихнешь не так – и лаптей не останется. Подите и выбросьте, чтобы не рисковать…

Карпенко покинул башню, велев прислуге и погребным оставаться на местах. В казематах шестидюймовых батарей раскатывались по матам чушки ныряющих. Матросы выбрасывали их через портики в море, причем некоторые снаряды, дойдя до грунта, давали взрывы за кормою линкора. Было видно, как над дредноутами противника уже развесилась пепельная гирлянда первого залпа.

– Выбросили? – спросил комиссар через трубу с мостика.

– Да, – выдохнул в амбушюр Карпенко. Теперь к амбушюру прилегло ухо лейтенанта.

– Тогда оставайтесь пока там, – донесло дыхание мостика.

Губы – в амбушюр:

– Есть!

На «Гражданине», страдая от собственной неполноценности, кажется, решили превозмочь сами себя: линкор стремится к сближению с противником, чтобы хоть разок дотянуться до него слабой своей артиллерией. По германским тральщикам и эсминцам с лихостью лупит, склоняясь к воде, флагманский «Баян». За крейсером, дерзновенны и рысисты, стреляют два миноносца – «Донской казак» и «Туркменец Ставропольский». Немцы прикрыли себя дымом. А когда дым-завеса развеялась, с птичьей высоты марса юнга Скрипов не обнаружил одного эсминца и одного тральщика противника.

– Вот только что были, – докладывал в телефон на мостик, – а теперь нету. И куда делись – не знаю.

– Загляни под воду. Наверное, там, – ответили ему… Полдень закончился. Стрелки корабельных часов .шагнули во вторую половину дня – необратимо.

Наступил критический момент боя.

В классическом боксированни запрещено бить ниже пояса.

Бить корабли ниже ватерлинии – даже поощряется.