|
Искушение выскочить из «вилок» было слишком велико. Но… нельзя уходить крейсеру. Сначала пусть пройдут линкоры. «Гражданин», додымливая остатками пожара, медленно втягивал свое тело в коридор канала. За ним тащилась «Слава», осев в море глубоко ниже ватерлинии, и сердца баянцев щемило при виде ее бортов в черных ожогах и пробоинах.
– Прошли, – сказал Бахирев. – Теперь можем и мы… Тимирев едва успел поставить крейсер на 15 узлов, как под мостик «Баяну», разорвав с десяток шпангоутов, врезался вражеский снаряд. Яркое пламя вспыхнуло в носу крейсера – начинался пожар. На мостик флагмана дунуло шквалом огня. Вахта закрывалась руками. Лица сигнальщиков и рулевых потрескались от жара. Мертвых они оставили в огне, не удалось спасти и всех раненых. Над головами людей сами по себе в пепел рассыпались флаги… Тимирев доложил Бахиреву: – Огонь уже возле погребов. В худшем случае – сейчас полетим на воздуси. Самый лучший вариант – спечемся, как яйца в печке. – Затопите погреба через спринклеры, – сказал адмирал. Погреба затопили, чтобы спасти крейсер от взрыва. «Баян» осел в воду носом на целых 26 футов, и тогда распахнулась дверь штурманской рубки. Закрываясь локтями от нестерпимого жара, появился на мостике баянский штурман Ухов. – Мудрецы! – крикнул он. – Одним поворотом на спринклеры вы сами, своими руками погубили наш славный крейсер… – Костя, – сказал Тимирев, – что ты говоришь? – Соображать надо, черт побери… Вы посадили «Баян» на двадцать шесть футов, а глубина в Моонзунде лишь на полфута больше… Полфута – это 15 сантиметров. Но ведь дно канала – не гладкая доска. А если там есть возвышения? Если ковши землечерпалок не догребли грунт до нормы? Если схалтурили? Что тогда? – Выхода нет, – ответил Бахирев. – Не взрываться же нам было! В конце концов, поползем на брюхе… Слева по борту – Моон, справа – остров Вердер. Прямо по курсу – канал, и виден вдалеке Шильдау. Огонь противника ослабевал в частых недолетах, германские дредноуты отворачивали прочь от рейда Куйваста. Три русских корабля, не побежденные эскадрой, вышли на створ канала… Под килем «Баяна» оставалось полфута воды. А под килем «Славы» уже ничего не оставалось.
– А что с этим мальчишкой? – спросил комиссар Тупиков. – Почему он молчит?.. Ну-ка, слазайте кто-нибудь. – Я полезу, – сказал Городничий и шагнул к мачте. Когда человеку за сорок, романтика высоты ему уже ни к чему (он уже отвосторгался, уже отликовал). Городничий лез по скобам, стараясь не смотреть вниз. Рядом с ним поднимались к небу струи дыма. Самые последние скобы трапа чуть не вывернулись из рук старшины. Отчего они скользкие? В крови… Яркими брызгами кровь орошала брезентовый обвод марса. Городничий спустился обратно на мостик. – Андрюшка, мне его не снять, – доложил он комиссару, подавленный. – Мальчишка еще живой… ты бы видел, что с ним… Лапу начисто оторвало. Весь в крови… Отмахался, бедняга, флажками! – Надо снять, – жестко приказал Тупиков. – Как снять? – Не знаю. Но снять надо. Из рубки донесся глуховатый голос каперанга Антонова: – Сжигайте документы. Уже спешат миноносцы… – Слышал? – спросил комиссар старшину. – Сейчас начнут нашу бражку снимать миноносцы. Мертвых оставляем на «Славе». |
