— Ну и что? Поищи объезд. Здесь должен быть объезд.

Урманцев объехал город и вновь вывел машину на дорогу. После этого он несколько раз пытался заехать в попадавшиеся ему города, но всегда перед ним вырастал непреодолимый барьер радиации. Он не мог понять, почему радиоактивные города остались целыми и невредимыми, без каких-либо заметных следов разрушения.

По характеру ландшафта он понял, что находится уже где-то в средней полосе. Стало значительно прохладней, все чаще попадались безлюдные деревни, где он добывал воду и продукты. По обочинам и прямо на дороге громоздились автомашины, тележки, повозки, груженные истлевшим домашним скарбом, продырявленными чемоданами, узлами. Иногда, не очень часто, встречались и распластанные, припавшие к земле фигуры людей.

Однажды под вечер он увидел зарево. Над горизонтом висело бледное синеватое сияние. Он направил машину на свет. По ту сторону большой реки лежал город, залитый светом праздничной иллюминации. Улицы растекались, словно реки лунного света. Здания были обвиты гирляндами светящихся точек. Город походил на освещенный изнутри драгоценный камень. В небе полыхали сполохи, напоминающие северное сияние.

Он спустился к реке. В маслянистой черной воде отражались дворцы и небоскребы. Он вышел из кабины и принялся рассматривать неведомый город.

— Вот жизнь, живая жизнь, а ты не верил… — сказал Урманцев кому-то внутри себя.

— А ты посмотри на реку.

— Ну?

— Ты ничего не видишь?

— Отражения…

— Какие там отражения! Вон те светящиеся льдины, что застыли в причудливом танце над неподвижной рекой. Их ты видишь?

— Да, вижу. Я не заметил их сразу. На реке много света. Что это? Праздничные барки? Но почему-то они неподвижны…

— Какой там праздник! Это остатки, уродливые обломки большого моста, когда-то соединявшего оба берега. Они светятся сами!

Урманцев все понял и встал. От мгновенно обрушившегося на него ужаса стало тяжко дышать. Перед ним раскинулись светящиеся развалины города. Разрушенные стены домов фосфоресцировали, создавая иллюзию праздничного убранства.

— Будь ты проклят! — сказал Урманцев.

Он толкнул голубую стеклянную дверь и вошел в просторное помещение. Женщина, темноглазая женщина улыбнулась ему из-за стойки, опустила ручку никелированного автомата. В воздухе запахло кофе. Женщина опять улыбнулась и протянула ему дымящуюся чашку. Красивая, чуть полная рука и крохотная белая чашка. На пальце поблескивал дешевенький бирюзовый камень. Урманцев тихо засмеялся. Женщина включила магнитолу. Кто-то запел о море и любви. Урманцев стоял, держал в руках чашку с горячим кофе, и слезы лились у него по лицу. Он сделал шаг вперед, еще один, еще… Он хотел заглянуть в глаза женщины, в ее белое, чистое лицо, такое родное лицо. Она уже не улыбалась, напряглась и ждала. Она даже подалась вперед, чтобы ему было легче коснуться ее. Он протянул левую руку (в правой дымилась белая чашка) и тихо опустил на ее плечо. Губы женщины дрогнули, чтобы услышать, он наклонился к ней и увидел слезы и безумное ожидание. Он все сильнее сжимал сначала одно ее плечо, а потом, поставив чашку, и другое. Он привлек ее к себе, и странно — она застывала и леденела в его руках. И он понял, что сжимает баранку автомашины, стоящей на берегу большой реки, а по ту сторону лежат светящиеся руины города. Стекло внутри шлема замутилось от слез, и он стал биться головой о руль, и кричать, кричать…

— Пожалуй, сейчас ты мог бы умереть, — равнодушно сказал голос.

— Нет! — закричал Урманцев. — Нет!

Он включил мотор и поехал вдоль реки искать переправу. Потом машина вдруг остановилась. Покопавшись в двигателе, он обнаружил, что сел аккумулятор.