— Здорово вы меня высекли, Валентин Алексеевич! Право слово, здорово!

Михаил откинулся на подушку и прикрыл глаза. К щекам его прихлынул темный пульсирующий загар. Во рту стало сухо и горько. Ему показалось, что кровать тихо стронулась с места и куда-то поплыла, кружась и проваливаясь. Из глухого далека слышал он слова Урманцева, но не всегда улавливал их смысл.

— Ты уж прости меня, брат. Я вовсе не такой толстокожий, как ты, наверное, решил. Что я, больниц не знаю, что ли? Лежишь себе один и думаешь, думаешь, пока башка не затрещит. Такое иной раз надумаешь, что самому потом смешно… Вот и пришел ввести тебя в курс дела. Теперь легче станет. Будешь хотеть выздороветь.

Михаил понял только эту фразу. С трудом разлипая подернутые туманной пленкой глаза, попытался ответить:

— Хочу… Очень хочу!

— Молодчина! Теперь отдохни, выспись. Я к тебе еще приду.

— Не уходите… Я сейчас, одну минуточку… У меня всегда в это время температура поднимается. Попить мне дайте, попить!

Урманцев плеснул в кружку немного кипяченой воды из мутноватого больничного графина.

— Теплая вода и горькая. Горькая.

Урманцев чуть-чуть глотнул. «Это во рту у тебя горько, брат», — подумал он и, достав перочинный нож, разрезал большой апельсин. Вылил воду из кружки и выдавил туда сок. Его оказалось очень мало. Пришлось выдавить еще три штуки. Только тогда соку набралось достаточно.

— Попей теперь это… Ну как, хорошо?

— Липкий очень и едкий… Вы не уходите. Я сейчас… Сейчас.

«Завтра ему станет легче, — подумал Урманцев, глядя, как Михаил мечется на горячей мятой подушке, — перестанет тревожиться».

Урманцев вспомнил госпиталь в Семипалатинске. Рядом лежал двадцатилетний танкист с ампутированной ногой. Он все думал и думал, как примет его жена. Долго не решался написать. А по ночам, запрокинув обезумевшую голову, метался в жару и кошмаре.

Когда пришло письмо, побледнел и потемневшими глазами долго смотрел на белый треугольничек… Через месяц он поправился и уехал с покруглевшей рожей домой, подарив на прощание Урманцеву зажигалку из двадцатидвухмиллиметровой гильзы. Она потерялась во время ночной бомбежки, которая накрыла эшелон почти у самой линии фронта. «Стоило лечиться в госпитале, чтобы помереть под бомбой», — подумал тогда Урманцев, распластавшись на вобравшем солнечное тепло белом гравии. Но все обошлось. Только та зажигалка потерялась…

…Вошла сестра и стала раздавать больным термометры.

— Посетители! — громко сказала сестра. — Через двадцать минут чтоб покинули палату. Больным отдыхать надо.

Смеркалось, и сестра зажгла лампу. Круглый шар под потолком источал желтый утомляющий свет. При свете Урманцеву показалось, что Михаилу стало легче. На термометре было 38,7.

— Хорошо, что вы не ушли, Валентин Алексеевич. Мне так много нужно вам сказать.

— Не все сразу, братец. А то мне незачем будет приходить в другой раз. Полегчало тебе?

— Не так жарко. А во рту все еще сухо. Горит во рту.

— Сделать еще соку?

— Не нужно… Липкий очень. Может, вы знаете, что с Ларисой? Говорят, она уже поправилась… Почему тогда не придет? Сердится на меня? Думает, что я во всем виноват?

— Да лежи ты, братец. Нельзя же все в один день!

— Она действительно поправилась?

— Не совсем еще, Миша, не совсем… Но поправится, обязательно выздоровеет. Ее к бабушке увезли в Сигулду, к Балтийскому морю.

— Она могла умереть.