Иван Фомич сразу узнал его. Старомодный пиджак с ровными прямыми плечами и зауженной талией. Широкие книзу брюки, мятый, кое-как повязанный галстук, орден Трудового Красного Знамени в петлице. Костюм, старый, хорошо знакомый костюм покроя тридцатых годов.

Человек шел на Ивана Фомича, и тот стал медленно-медленно пятиться. Он все отступал и отступал. Он видел шевелящиеся губы, страшный рот, который говорил правду, только правду, всегда одну правду… И сейчас этот рот приоткрывался, чтобы произнести то единственное ужасное слово, которого Иван Фомич боялся превыше всего на свете.

— Провокатор!

Иван Фомич закричал. Ему казалось, что он кричит мощно, как пробуждающийся вулкан, который поднимает на рассвете сонных людей и гонит их в неизвестность. Но в действительности был лишь жалкий, хриплый писк, всхлип раздавленной мыши…

— Каждому — свое, — задумчиво сказал Мильч, поливая голову Пафнюкова водой из большого химического стакана. — У Черного ящика намечается индивидуальный подход.

— Ты видел? — тревожно спросил очнувшийся Иван Фомич. Он был бледен, его тошнило.

Мильч пожал плечами.

— От этого не скроешься.

— Значит, так… — профессор потер лоб и робко сказал: — Извини меня. Я, брат…

Мильч снова пожал плечами.

— Что это такое? — спросил Иван Фомич.

— Вот по этому вопросу я как раз и обратился к вам за консультацией.

— Извини меня.

Мильч пожал плечами.

Из письма Алексея Александровича:

«…борьба есть борьба. Кто-то падает, а другие идут вперед. Самое смешное, дружище, что я лучше чувствую себя именно в процессе борьбы. Прямо сам себе удивляюсь — здоровею, да и только!

Может быть, существует такой наркотик, который вызывает опьянение битвой. Специального строения вещество, действующее на нервную систему. Вот посмотришь, в конце концов химики его выделят, а затем и синтезируют. Вещество так и будет называться — победин. Выпил — и сразу же возникает ощущение, будто всех врагов сокрушил.

Я все же пробил разрешение на постановку ортовского эксперимента в космосе! Ох, и трудно было!.. Но теперь все позади. И сижу я в своем кабинете довольный и молодой… и добрый. И мне все и все вокруг нравится, и бумажки я подписываю не читая. А Вальке Урманцеву пока еще ничего не говорил. Думаю сообщить завтра.

Говорят, человеку мало надо. Ох, неправда это! Человеку нужно очень много, и еще столько, и еще полстолько, как в той детской сказочке. Огромен человек, сложен, и нужно ему огромное, сложное. А особенно нужно ему ощущение победы. Хоть небольшой, но победы. Вот я преодолел и, не лицемеря, скажу, что безумно рад.

Пойдет дело! Дело-то пойдет! А?! Хорошо!

У меня недавно было точно такое же ощущение, когда мой самый бестолковый аспирант Лин подметил одну очень интересную зависимость. Я на него уже рукой махнул — серость. Авось как-нибудь дотянет. И вдруг он показал себя: увидел то, что прошло мимо серьезных исследователей. Но не только увидел, поставил эксперимент и подтвердил. Человек! Своеобразный интересный человек с оригинальным умом, видением мира… Я страшно рад. Приятно, дружище. Очень приятно!

Ты, наверное, посмеешься, если узнаешь, чем я занимаюсь в те жалкие крохи свободного времени (когда, разумеется, не пишу тебе писем). Я читаю материалы по психологии человека. Не смеешься? Хочу постигнуть психику каждого сотрудника. Знаю, что от этого зависит работа коллектива в целом. Работать с людьми надо? Надо. Но как работать, не понимая основных законов человеческой мысли и чувства? Ведь я-то имею дело с творцами, а не с механическими исполнителями…

Возьмем хотя бы злополучный вопрос подготовки научных кадров.