Его глаза потеплели.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему?

– Фили всегда была очень ранимой. И она меньше всех прочих готова простить меня.

Эллен хотела возразить, но подумала, что он, пожалуй, прав. И тут, к большому ее удивлению, Шпора признался сам, без всякого намека с ее стороны:

– Вы знаете, что я испортил скульптуры ее отца?

Она кивнула:

– Зачем?

– Я выпил слишком много водки. Разобиделся на него за то, что он умер и бросил меня в этом мире одного. Разозлился, что эта сучка не позвала меня на похороны. Сливки города и люди искусства, видите ли, понаехали в Оддлоудскую церковь, а мне не позволили даже попрощаться с ним. Я обожал его, как сумасшедший. Отец Фили был одним из немногих людей, понимавших меня. Но эти люди, словно сговорившись, умирали один за другим. Сначала бабушка, потом Норманн, потом… – Шпора потер подбородок и не договорил. – А об этом поступке я до сих пор жалею. Вы верите мне?

– Я верю вам.

– И доверяете мне?

Эллен кивнула.

– И по-прежнему любите меня?

– Сколько вопросов сразу!

Он улыбнулся, но глаза оставались печальными и настороженными.

– Так что, пожалуй, у меня нет никаких шансов заслужить прощение Фили.

– А вы когда-нибудь пробовали?

– Кто это сказал – в жизни надо попробовать все, кроме инцеста?

– Не знаю, кто сказал, но мне по душе это высказывание.

– Только следовало бы добавить: «И попытки помириться с Оддлоудом».

Беллинг долго смотрел на Эллен, видимо, оценивая ее искренность.

– В тюрьме я видел занятия по групповой психотерапии. Чтобы изжить чувство вины, парням предлагали построить мост из подручного материала – этакий символ моста между прошлым и будущим. Может, преступникам это и помогало, но их жертвам от этого ни жарко, ни холодно, вот в чем дело. Они уже пострадали, и этого не зачеркнешь. Ваша подруга Фили и множество других людей, которым я отравил жизнь, не собираются прощать меня – и имеют на это полное право. Я никогда не просил у них прощения и вообще не думал, что вернусь сюда.

– Почему же вы вернулись?

– Сложно ответить. – Шпора отвернулся, прищурив один глаз, потом рассмеялся. – Вы любите докапываться до самой сердцевины, да?

– По-моему, вы сами сейчас говорите от сердцевины – точнее, от сердца. Взглянув на него, Эллен сразу же пожалела о своих словах.

Шпора рассмеялся еще громче.

– Как, разве Фили не сказала вам? У меня нет сердца. Я весь день слежу за вашими губами, похоже, они не знают усталости. Вы когда-нибудь молчите?

Эллен почувствовала, что краснеет. Если Шпоре наскучили ее расспросы и он намерен затеять перепалку, она готова принять вызов.

– Нет, я всегда говорю.

– И даже во сне?

– В полный голос.

– И даже во время первого свидания?

– Особенно много.

– Значит, вам много пришлось говорить прошлой ночью? – прошептал он, наклонившись к ней через стол.

Эллен подумала – уж не намекает ли он на Ллойда.

– Да, с самой собой – за отсутствием лучшего собеседника.

– Мне бы очень хотелось заставить вас замолчать на время.

– Сначала отрежьте язык самому себе.

– Зачем такие крайние меры? Достаточно нежно прижать палец к моим губам, и я замолчу.

Он долго не сводил с нее глаз. Но Эллен решила его пересмотреть во что бы то ни стало.