Вскоре вдова предложила перейти в гостиную, и девушка, сославшись на детей, поспешила ретироваться в спальню. За обедом вопрос о «браке» так ни разу и не всплыл, так что у Фелисити появилась слабая надежда уйти из этого гостеприимного дома не уличенной в постыдной лжи…

Больной снова стало хуже. Она с трудом съела размоченного в молоке хлеба и выпила глоток бульона, а теперь, разметавшись, стонала во сне. Люси, успокоенная уверениями Фелисити, что они в безопасности и сражение закончилось, уютно примостилась возле сестры… Эзра же, уставший ничуть не меньше самой мисс, прикорнул на тюфяке у незажженного камина.

– Я скоро приду, – прошептала Фелисити, закрывая за собой дверь. Во всяком случае, ей бы очень этого хотелось, если только миссис Хокинс не вышвырнет негодяйку из своего дома. Правда, девушка надеялась, что сердце у вдовы доброе, да и капитан не позволит совершиться такому насилию… Хотя еще неизвестно, как отнесется он к подобной лжи, преподнесенной его старым друзьям.

А ложь эта, судя по всему, должна была выясниться, тем более что разговор между Дивоном и словоохотливой старушкой вертелся в основном вокруг общих знакомых и приключений капитана после объявления войны.

Ни о Виктории, ни о Пинкни Дойле не было произнесено ни слова.

То есть тема, интересовавшая Фелисити больше всего на свете, игнорировалась полностью. «Спросите своего мужа», – посоветовала Тилли. Девушка даже хмыкнула, вспомнив об этом, – такой вопрос явно не сулил ей ничего хорошего.

Спустившись в холл и остановившись перед чиппендейловским зеркалом, Фелисити поставила на столик свечу и поправила волосы. Зеркало не отразило ничего утешительного: даже при слабом свете свечи выглядела она отвратительно. Кожа ее потеряла фарфоровую белизну, а веснушки, покрывшие переносицу, были такими яркими, что капитан не преувеличивал, говоря о них…

Под глазами пролегли морщинки от солнца, а платье, хотя и модное, сидело ужасно и все было заляпано дорожной грязью.

Девушка задумчиво дотронулась пальцем до веснушек, затем провела рукой по щекам и подбородку и коснулась глубокого декольте на платье таинственной Виктории. Уж она-то, конечно, никогда не выходила к людям без кружевного чепчика и не толкалась целый день среди солдат. И не делала еще многого из того, что выпало за последнюю неделю на долю Фелисити. Впрочем, все это не важно. Скоро она будет снова дома, будет, если захочет, спать до полудня, а остальное время ходить по модным магазинам и друзьям. А эти дни превратятся в малоприятные воспоминания. Что же касается внешности, то неделька-другая отдыха снова сделают ее первой красавицей Нью-Йорка.

И какая, в конце концов, разница, как она выглядит сегодня? Выглядит перед капитаном Блэкстоуном – мятежником, блокадоломом и рабовладельцем?!

С непередаваемым отвращением Фелисити пощипала себя за щеки, облизала губы, вздохнула и по возможности твердым шагом вошла в гостиную.

Капитан стоял посреди комнаты и широко улыбался. Ноги девушки подкосились, она едва не упала.

– Как Сисси?

Для бывшего плантатора он слишком озабочен здоровьем маленькой негритянки.

– Она заснула. Они все теперь, кажется, спят.

Дивон протянул ей стакан вина, и на щеках у него заиграли ямочки.

– Это дикая слива, – поставила ее в известность вдова, прежде чем Фелисити успела сделать хотя бы глоток. – Мой покойный муж, царствие ему небесное, сам его гнал из плодов дерева, что растет у нас на задворках. Каждый вечер сидели мы с ним тут, и… – голос ее упал, и она беспомощно заморгала маленькими глазками. – Теперь-то я редко его пью, но сегодня уж такой, можно сказать, праздник! Словом, Дивон был настолько добр, что принес бутылочку из погреба.