Посол со своей свитой приехал перед вечером. Вспотевшие и запыленные дипломаты выглядели так, будто вырвались из преисподней. Муравьев осведомился, где приготовить свите жилье: в крепости или здесь, в лагере? Сам же подсказал, что в лагере, пожалуй, безопаснее. Меншиков устало согласился:

— Да, да, голубчик. Конечно, здесь. Поставьте шатры возле вашей юрты.

Когда приезжие разместились, посол заглянул к Муравьеву.

— О, у вас тут не дурно! А в шатре духота — дышать нечем...— князь оглядел своды кибитки, спросил вдруг: — Ермолов жив?

— Да, ваша светлость, жив,— удивленно ответил полковник.— Что, разве были какие-то слухи?

— Нет, нет, что вы! Просто голова его оценена в пять тысяч туманов. Аббас-Мирза нанял человека и давно послал его в Дагестан за головой командующего. Я предпринимал попытки предупредить Ермолова об этом, не увы, все мои письма перехватывались персами. И вообще, господин полковник, я считаю чудом, что бог помог мне избежать верной гибели.

Князь принялся с огорчением рассказывать о своей посольской миссии, то и дело отмечая варварские обычаи и грубое обращение с ним. Он не имел больших полномочий и при первой же встрече с Аббасом-Мирзой в Тавризе был оскорблен невниманием и незаинтересованностью: принца. В разговоре о пограничных территориях князь пошел на незначительные уступки, считая, что этим в полной мере удовлетворит принца. Однако Аббас-Мирза поставил условия, о каких Меншиков не смел и думать: перс заговорил о возвращении каджарам всех завоеванных русскими земель на Кавказе. Князь, разведя руками, произнес «увы» и был холодно выпровожен из дворца. Не добившись ничего определенного, он поехал в Султаниз, куда отправился на отдых Фетх-Али-шах, Принц обогнал русского посла и прибыл в Султаниз раньше.

— Уже тогда было очевидно, что война неизбежна,— признался князь.— Но я делал все от меня зависящее, чтобы предотвратить ее. Прежде всего, я был поражен, когда узнал, что шах не собирается оказать мне никаких почестей. Только щедрые подарки государя растопили холодность в этом негодяе. Но, представляете, полковник, как он меня встретил?

— Примерно представляю, — улыбнулся Муравьев.-— Я ведь был в Султаниз и присутствовал на приеме с Алексеем Петровичем.

— Ну, тан тем лучше! — обрадованно ваговорил Меншиков. — Вы, конечно, помните этот драный оранжевый дворец на взгорье, пиршественную залу, трон. Представьте себе, вхожу я к этому царю-царей, как подобает, подаю послание нашего государя, а эта старая кукла сидит, даже рукой не шевельнет. Застыл как изваяние. Я ему грамоту в руки — не реагирует. К бороде поднес — молчит, как мумия. Какой-то министр подскочил сбоку, выхватил у меня грамоту, а шах к ней так и не прикоснулся. Делового разговора, разумеется, не состоялось. Видимо, шах уже тогда решился на войну с нами. А по прошествии нескольких дней меня к всю мою свиту попросту взяли под стражу. Мы не могли сделать ни одного шага без присмотра назойливых шахских соглядатаев...

— Смею спросить вас, князь. Что ж, вы так и не добились дипломатической аудиенции? — поинтересовался Муравьев, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко раздались сухие щелчки выстрелов, и опять все смолкло. Меншиков осведомился, не посмеют ли эти бестии напасть ночью. Муравьев заверил, что лагерь под надежной охраной, и князь возобновил прерванный разговор:

— Второй прием, в общем, состоялся, но увы...— князь печально улыбнулся. — Я напомнил шаху, что наши войска готовы оставить Мирак, предложил некоторый обмен пограничных урочищ и опять услышал, что шаху нужен весь Талыш. Снова пришлось напомнить е моих мизерных полномочиях, и тут случилось то, чего я вовсе не ожидал. Мне показали письмо Нессельроде, адресованное садр-азаму о том, что я наделен широкими полномочиями, и карта моя была бита.