— Ну, да кончим об этом… Теперь–то у меня полно денег, полно… Вы, небось, думаете, что речь идет о двух… нет, трех миллионах в старых франках, потому что я привык всегда считать на них. Нет… миллионы в новых… Я вам это объясню… Мне еще так много нужно вам объяснить, так хочется все вам рассказать… Раньше я все больше молчал… Ах, черт! Мои котлеты! Он пронесся по лестнице, погасил газ. Бифштексы еще только начали румяниться. Рауль попробовал спагетти, опрокинул их в большое блюдо и облил кетчупом… Потом он повез в спальню тарелки, стаканы, бутылку… Все это он проделывал, не переставая говорить, даже на лестнице, в кухне, чтобы не оборвать ту нить, которая теперь связывала их и вдоль которой бежала его жизнь.

— Для вас поменьше соли, — кричал он снизу, — с большим куском мяса… Что–то я многовато приготовил, хватит на четверых… За стол!

По дороге одна из тапочек соскочила с него, и он чуть не шлепнулся, в комнату он вбежал подпрыгивая на одной ноге.

— Полюбуйтесь, каков сервис, Госпожа…

Он усадил Клер между двумя подушками и повязал ей на шею салфетку.

— Сегодня я вас покормлю, но впредь научу управляться самой левой рукой, увидите, это несложно. А пока не соизволите ли приоткрыть ротик?

Он размял макароны, встал на колени и протянул Клер полную ложку. Рауль так старался, что стал невольно шевелить пустым ртом одновременно с Клер, делая жевательные и глотательные движения.

— Макароны — моя специальность… А еще паровая картошка. Я ведь вырос на лапше и картошке. Не бойтесь, я знаю и другие рецепты, да и вы мне подкините новые… Дайте только срок… А ну–ка, еще одну… Нет? Ну ладно, перейдем к котлетам.

Он подул на ложку, попробовал сомкнутыми губами, показал головой.

— Ну–ка… Ложка мне, ложка вам. Вы замечательный младенец…

Она живо брала пищу левой частью рта… Немного пюре упало на подбородок, он вытер его углом салфетки. Ей стало за себя неловко, а его огорчило отчаяние, отразившееся на лице Клер, превратившее его в мучительную маску.

— Пожалуй, хватит на сегодняшнее утро? Неплохо, правда?… Вот персик на, десерт, а потом чашечку домашнего кофе… не то, что в больнице. Моя мама была ценителем кофе, для нее он был единственно доступным праздником. Бедная старушка!

Рауль пошел варить кофе и при этом шумел как можно сильнее то кофемолкой, то кастрюлей, то чашками, чтобы Клер не, чувствовала себя одинокой и как бы помогала ему. Наконец, он вошел с подносом.

— Может, хотите с молоком?… Я о нем совсем позабыл. Тем хуже. Ну, да ладно, до завтра. Сколько сахару? Покажите пальцами. Не все же мне делать самому!

Она пошевелила левой рукой, показала три пальца.

— Даже три! Готово! А теперь маленький сюрприз…

Он вытащил пачку ментоловых сигарет, закурил и вставил ей в губы.

— За то, что вы были умницей. Я заметил, что почти сыт от того, что кормил вас. Ничего, наверстаю вечером. Что, кофе нехорош? Он великолепен, и не возражайте. Соберем сахар со дна. Это самое вкусное. Стопроцентно, малышка.

Дюваль поцеловал Клер в лоб и растянулся в кресле, почувствовав усталость. Их окружила тишина, и он задремал. Время от времени он открывал глаза и проверял, здесь ли она, а потом снова засыпал.

Когда Рауль проснулся, перевалило за четыре часа. Боже! Сколько еще у него дел! Вот так каждый день будет забит до отказа. Каждый миг будет полон волнений, как у зеленого юнца.