|
Ты же, моя малышка, ты чувствуешь себя очень несчастной, заклейменной. Уверяю тебя, что все это пустяки в сравнении с тем, что я пережил. Учителя тоже были не лучше, хотя и честные люди, но там, где мы жили, маленький американец… ты понимаешь… Меня звали ковбоем или Аль–Капоне. Понятно, меня били. Нет, не думай, что я хочу тебя разжалобить, просто я хочу сказать, что до 15 лет и даже теперь, я был не как все… Да, у меня есть мои миллионы… Но самое дорогое для меня — это ты. Двое калек вместе! Мы можем оставаться самими собой, не краснея. Не удивительно ли это? Знаешь, с Вероникой — я могу легко говорить о ней, потому что вы были друзьями… Я всегда должен был защищаться. Я презирал себя… Мне всегда хотели причинить зло, а я всегда спрашивал себя: не играют ли со мной? И теперь, что за игру ведут против меня? Почему ты фальшивая мадам Дюваль? Но это теперь неважно. Ничего плохого я от тебя не жду… Хочешь, чтобы я любил тебя? Чтобы оберегал? Немного погодя ты поправишься, я открою клетку. Ты будешь свободна. Но если ты уйдешь, я снова стану тем маленьким Аль–Капоне, на которого все указывали пальцем.
Он повернул голову и встретил тяжелый взгляд. На ее щеке снова появился тик. — Знаешь, давай останемся так, ведь мадам Депен нет сегодня. Когда приходила Депен, Дюваль делал безразличное, немного скучающее лицо, ему не хотелось показывать своей внутренней связи с Клер. — Бедный месье, — говорила мадам Депен, — разве это жизнь?… Пойдите, погуляйте, пока я здесь… Пойдите хоть на рыбалку или, как месье Ламаро, на охоту. От него остались ружья. Разве охота еще не открыта? Разузнайте. Прогулка вам доставит удовольствие. Чтобы ее не видеть, Дюваль уходил на часок, читал газеты на улице Майль, но об утопленнице не было больше ни слова. Он почти забыл, что его женой была Вероника. Настоящей женой стала другая. Чем дальше удалялся он от «Гран Кло», тем больше ослабевало колдовство. Он не переставал терзаться вопросами, от этого ощущение счастья улетучивалось, и он спешил вернуться, полный решимости расспросить Клер, на этот раз совсем серьезно, чтобы наконец покончить со всем этим… В кухне он находил мадам Депен. — Она ждет вас, месье. Она чувствует себя покинутой, когда вы уходите. Он не решался ответить: «Я тоже», — и перепрыгивал через ступеньки, замирая на пороге спальни. Застывшее лицо Клер силилось улыбнуться. Она часто дышала, двигала здоровой рукой по одеялу. Он садился на постель, трогал ее лоб, щеки, как–будто она только прибежала. — Будь умницей! Я ведь недалеко уходил. Ты даже не представляешь себе, как мне нравится этот городок. Я все думаю, кто это надоумил тебя выбрать его. При этих словах он чувствовал, как съеживается ее неподвижное тело, как она замыкается в себе, словно зверек, который заживо хоронит себя. Он брал ее за руку и ощущал учащеное биение крови. Пульс был чувствительнее любого детектора лжи. — Не надо, не надо, — шептал он, — ты же знаешь, что я тебя не обманываю. Это хорошенький городок, только и всего. Несколько раз наведывался доктор Блеш. Он охотно разговаривал с Дювалем и не скрывал от него своего смущения. Он был доволен состоянием больной; анализы обнадеживающие, и тем не менее… — Есть тут что–то мне непонятное, — говорил он доверительно. — Может, то, что я скажу покажется вам смешным, но я все же скажу. Мне кажется, наша больная чего–то боится. Может, воспоминаний об аварии? Все возможно. Нужно бы дать ей возможность проявить себя. Оставьте около нее бумагу и карандаш. Может, у нее появиться желание, потребность высказаться. Увидим. Может, ей необходим невропатолог? Кто знает о психических последствиях травмы? Дюваль последовал совету и положил на видном месте блокнот и карандаш. |
