— Может, ты недовольна собой, — продолжал он. — Ты, верно, скрываешь от меня кое–что из стыда, а от этого радость исчезает. Если это так, то наши дальнейшие неудачи неизбежны, понимаешь?… Мы так и останемся чужими друг другу.

Она смотрела из–под прикрытых век; но пульс бился часто.

— Мы словно разочарованные любовники… Мы так хорошо понимаем друг друга. Итак, я имею право знать… Есть ли в твоей жизни кто–то другой?

Ну вот! Теперь он заговорил точь–в–точь, как его мать! Он пожал плечами.

— Ты замужем?

Она пыталась освободить свою руку, но он не отпустил. Под пальцами он ощутил бег истины.

— Это так, не правда ли?… Кто–то есть у тебя, не муж, но есть… Но где же он? Где скрывается? Что ему нужно?

Он отбросил ее руку словно ненужный инструмент.

— Что вам всем нужно от меня, в конце–то концов? Зачем вы сняли этот дом, а?

Он скрутил полотенце и швырнул его через всю комнату, рванул на себя рубашку так резко, что та порвалась на плече, но вдруг внезапно замер: раздался резкий телефонный звонок. Впервые… Он все звонил и звонил, приглашая Дюваля в гостиную.

— Я сейчас верусь, — сказал он, — не волнуйся. Это, наверное, ошибка.

Он спустился и взял трубку.

— Это из жандармерии Блуа… Месье Дюваль? — Да.

— Я по поводу происшествия с мадам Дюваль. У нас есть новости… Может, мадам нам ответит, машина, которая толкнула ее, была белого цвета?

— Я сейчас спрошу… Подождите, пожалуйста.

Он положил трубку, а сам остался сидеть на месте. Верно, они задержали кого–то, кто утверждал, что в «Триумфе» было двое. Ну и попал же ты в историю, бедняга! В конце–концов это их дело — искать, пусть и ищут. У них с Клер хватает своих проблем. Он подождал, прежде, чем ответить.

— Алло! Сожалею, но жена не помнит этого.

— Жаль… Спасибо, месье Дюваль… Как состояние мадам, лучше?

— Так себе.

Он положил трубку. Нечего связываться с ними! Он никому не позволит себя дурачить. Плевать ему на расследование. У него свое следствие, и он будет его продолжать.

Когда он увидел бледную маску Клер, у него упало сердце.

— Это из жандармерии, — объяснил он, — по поводу твоей аварии. Они все дураки. Клер, дорогая, прости меня. Я тогда потерял почву под ногами.

Он наклонился и поцеловал ее в беззащитные губы.

— Я ревнив, подозрителен, свиреп, мстителен, жесток… Хочешь продолжу? Я весь создан из пороков. Тебе не повезло… Но тебя я полюбил и никому не отдам. Что мое — мое. Может, если ты мне расскажешь все, что знаешь, тогда посмотрим. Может, я все это выдумал? Ты должна разубедить меня, догадаться я сам не могу. Мне надоело жить с этим «может быть». Открой глаза, Клер, не оставляй меня одного.

Он выпрямился и снова поглядел в замкнутое лицо.

— Ладно… Отдыхай… Я накрою на стол.

Обычно он любил этот миг. Из каждой трапезы он старался сделать праздник. Мадам Депен придумывала забавные меню, он покупал редкие вина, а все вазы в доме были заполнены тем, что он находил в саду. Названий цветов он не знал и понятия не имел об искусстве составления букетов. Эта немая сцена отняла у него присутствие духа, и поскольку он больше не говорил за двоих, в доме воцарилась тишина, как будто здесь кто–то находился при смерти. Хватит с него грусти и горечи. Он упрекал себя за то, что подчинился им, до этого все шло прекрасно. Он стал издеваться над своей слащавостью, напомнившей ему сестру Жанну. Ну и что? Да, он спал с Клер, но не он первый, не так ли? И что из того? По какому такому праву он требует от нее отчета? Вот идиот! Он знал о любви все: плохое и мелочное.